Я открыла шкаф — и поняла, что кто-то трогал мои вещи. Свитера лежали не так. Стопка, которую я складывала цвет к цвету, была перемешана. Серый — между белым и бордовым. Я всегда кладу серый вниз.
Семь лет замужем. Пять лет в этой квартире. И четыре года — четыре — я прихожу домой и нахожу следы чужих рук. Не грабителя. Не домработницы. Свекрови.
Зинаида Фёдоровна получила ключ от нашей квартиры в первый же день после переезда. Денис отдал сам. «Мам, вот на всякий случай. Вдруг трубу прорвёт или что».
Труба не прорвалась ни разу за пять лет.
А свекровь приходила два-три раза в неделю. Пока мы на работе — Денис в офисе, я за ноутбуком в коворкинге. Приходила, «убиралась» и уходила. Мы возвращались к вымытым полам, перестиранному белью и переставленным банкам в кухонном шкафу. Я ставлю крупы по размеру. Она — по алфавиту. Каждый раз.
Первый год я молчала. Думала — человек помогает. Ну ладно. Свекровь. Хочет быть нужной. Бывает.
На второй год я сказала Денису:
– Поговори с мамой. Пусть не приходит, пока нас нет.
Денис потёр переносицу. Это его жест — когда не хочет конфликта.
– Мариш, ну она же помогает. Что тебе, плохо, что полы чистые?
– Мне плохо, что чужой человек лазит по моим шкафам.
– Она не чужой человек. Она моя мама.
Я попросила шесть раз. Шесть. За два года. Каждый раз — один ответ: «Она хочет как лучше».
На чашку с васильками я старалась не смотреть, когда злилась. Потому что, глядя на неё, я думала о маме. А мама говорила: «Мариш, семья — это терпение». Мама умерла три года назад. Чашка — фарфоровая, тонкая, с синими васильками по краю — осталась. Я поставила её на верхнюю полку кухонного шкафа. Туда, куда Зинаида Фёдоровна не дотянется. Думала — хотя бы это будет в безопасности.
В тот вторник я вернулась из коворкинга в четыре. Обычно прихожу к шести, но заказчик перенёс созвон. Открыла дверь — и пахнуло хлоркой. Знакомый запах. Зинаида Фёдоровна убиралась. Точнее — уже убралась и ушла.
Полы мокрые. Раковина блестит. Полотенца перевешены. Мои — в ванную, гостевые — на кухню. Я уже даже не удивлялась. Просто переложила обратно. Привычка.
Но на столе в коридоре лежал конверт. Из банка. Выписка по ипотеке. Конверт был вскрыт.
Я остановилась. Подняла его. Клей сверху — надорван аккуратно, ножом. Не пальцами. Кто-то специально вскрыл и прочитал.
Внутри — таблица платежей. Сорок семь тысяч ежемесячно. Остаток долга. Переплата. Всё на виду.
Через час позвонил Денис.
– Мариш, мама звонила. Говорит, мы слишком много за квартиру платим. Говорит, надо было однушку брать, а не двушку.
У меня сжались зубы. Челюсть заныла.
– Денис. Она вскрыла наш конверт из банка. Прочитала выписку по ипотеке.
Пауза.
– Ну, наверное, случайно открыла.
– Случайно. Ножом. Конверт с нашим именем.
– Мариш, ну она же не со зла.
Я положила трубку на стол. Не бросила — положила. Аккуратно. Потому что если бы бросила — сломала бы.
Вечером мы сидели на кухне. Ужинали. Я молчала. Денис тёр переносицу.
– Ладно, – сказал он. – Я с ней поговорю.
– Поговоришь о чём? О том, что нельзя читать чужую почту? Или о том, что нельзя лезть в чужую квартиру три раза в неделю?
– Мариш, это моя мама.
– А это наша квартира. Наша. Сорок семь тысяч в месяц. Пять лет. Сколько она вложила?
– Ну зачем ты так.
– Сколько?
Молчание. Потому что ответ — ноль. Ни рубля. Квартиру мы покупали сами. Первый взнос — мои накопления. Ипотека — наш платёж. А ключ почему-то у неё.
На следующий день я позвонила Зинаиде Фёдоровне сама. Голос держала ровно.
– Зинаида Фёдоровна, я нашла вскрытый конверт из банка. Это наша личная переписка. Пожалуйста, не открывайте нашу почту.
Тишина. Потом — всхлип.
– Мариночка, я же не нарочно. Я думала, может, реклама какая. Открыла — а там циферки. Я и позвонила Денечке, переживаю за вас.
– Переживаете. Спасибо. Но больше не надо.
– Что «не надо»? Переживать за сына не надо?
Голос уже не дрожал. Стал острым.
– Вскрывать нашу почту не надо, – сказала я.
– Ты мне указываешь?
– Я прошу.
– А я скажу тебе, Мариночка. Я в этот дом прихожу потому, что тебе самой убирать некогда. Работаешь за компьютером — а полы грязные. Бельё несвежее. Посуда в раковине. Если бы не я — вы бы в грязи жили.
Это было неправдой. Я убираюсь по выходным. Бельё стираю раз в неделю. Посуда — в посудомойке. Но спорить с человеком, который переставляет твои крупы по алфавиту и считает это спасением, — бесполезно.
– Зинаида Фёдоровна, я больше не хочу это обсуждать. Просто не вскрывайте нашу почту.
Она положила трубку. Через десять минут позвонила Денису. Плакала. Денис пришёл домой мрачный.
– Мама расстроилась.
– Я тоже расстроилась. Когда нашла вскрытый конверт.
– Мариш, ну можно было помягче?
Помягче. Четыре года — помягче. Шесть просьб — помягче. Вскрытая почта — помягче.
Я ушла в спальню. Закрыла дверь. Села на кровать. Посмотрела на свои руки. Пальцы белые от напряжения — так сжимала кулаки.
Через неделю Денис сказал:
– Я забрал у мамы ключ.
Я выдохнула. Первый раз за четыре года.
А потом прошёл месяц. И я заметила, что свекровь снова приходила. Полотенца перевешены. Крупы по алфавиту. Хлорка.
– Денис. Ты же забрал ключ.
Он потёр переносицу.
– Забрал.
– Тогда как она зашла?
Молчание. Потом:
– Наверное, сделала дубликат. До того, как я забрал.
Я стояла в коридоре. Смотрела на мокрые полы. Пахло хлоркой. И в этот момент мне стало ясно: слова не работают. Просьбы не работают. Даже Денис не работает.
Надо было действовать самой.
Но я решила не менять замок сразу. Мне нужно было знать — что она делает в нашей квартире на самом деле. Потому что четыре года я находила переставленные вещи, переложенное бельё, перестиранные полотенца. И каждый раз думала: ладно, она просто помешана на чистоте. Неприятно, но не смертельно.
А после конверта из банка я засомневалась. Может, чистота — это прикрытие?
Я купила маленькую камеру. Беспроводную, с записью на карту памяти. Поставила на полку в коридоре, за книгами. Объектив — на прихожую и вход в спальню.
Денису не сказала. Потому что он бы сказал: «Мариш, ты перегибаешь. Это же мама». Я знала наперёд каждое его слово. За семь лет выучила.
Потом ждала.
Через три дня Зинаида Фёдоровна пришла. Камера зафиксировала: вошла своим ключом в одиннадцать утра. Сначала — кухня. Гремела посудой двадцать минут. Потом — ванная. Десять минут. А потом — спальня.
Я смотрела запись вечером, когда Денис уехал на тренировку. Руки не дрожали. Сердце — да, стучало. Но руки были спокойные.
Зинаида Фёдоровна стояла в нашей спальне. Шкаф — открыт. Она доставала вещи с полки. Мои вещи. Рассматривала. Складывала обратно. Потом — достала телефон. И начала фотографировать. Полку за полкой. Мои свитера, бельё, коробки с документами. Методично, аккуратно, как инвентаризацию делала.
Потом перешла к тумбочке Дениса. Выдвинула ящик. Тоже сфотографировала.
Потом — мою тумбочку. Верхний ящик. Там лежали мои записные книжки, косметичка, старые письма. Она вытащила связку писем. Развязала. Начала читать.
Я остановила запись. Руки уже тряслись. Не от страха — от злости.
Четыре года. Четыре года она приходила не убираться. Она приходила проверять. Контролировать. Следить.
Что она фотографировала? Зачем ей содержимое моих полок? Что она искала в наших тумбочках?
Я не спала в ту ночь. Лежала рядом с Денисом и думала: сказать ему сейчас — он не поверит. Скажет, что я параноик. Что камера — это уже ненормально. Что «может, она просто порядок наводила на полках и сфоткала, чтобы запомнить, как лежало».
Мне нужен был свидетель. И не любой — нужен был Денис. Своими глазами.
Я придумала план.
В субботу позвонила Зинаиде Фёдоровне. Сладким голосом.
– Зинаида Фёдоровна, мы с Денисом в воскресенье весь день на даче у друзей. Приедем поздно.
– Хорошо, Мариночка, – ответила она бодро. – Тогда я к вам забегу, приберусь.
Я так и знала.
В воскресенье утром мы с Денисом якобы уехали. Вышли из дома, сели в машину, отъехали за угол. Припарковались. Ждали.
– Мариш, объясни, зачем мы тут сидим, – Денис тёр переносицу.
– Подожди. Скоро поймёшь.
В одиннадцать тридцать я увидела в камере на телефоне — Зинаида Фёдоровна вошла. Фартук, тряпка, ведро. Как обычно.
– Едем домой, – сказала я.
– Что?
– Едем. Домой. Сейчас.
Денис смотрел на меня. Я видела, как он хочет сказать «Мариш, хватит» — но что-то в моём лице его остановило. Он завёл машину.
Мы поднялись на четвёртый этаж. Я открыла дверь тихо, своим ключом. В прихожей — туфли свекрови. Из кухни — тишина. Из ванной — тишина.
Из спальни — шорох.
Я пошла по коридору. Денис за мной. Дверь в спальню приоткрыта.
Зинаида Фёдоровна стояла у шкафа. Дверцы — настежь. На кровати — стопка моих вещей. В руке — телефон. Она фотографировала верхнюю полку.
Денис остановился в дверях. Я услышала, как он вдохнул — резко, рвано.
– Мам?
Зинаида Фёдоровна обернулась. Телефон чуть не выпал из рук.
– Денечка! Вы же на даче! Я тут решила полочки протереть, полки выдвинула –
– Полочки протереть, – повторила я. – С телефоном.
– Я фотографирую, чтобы запомнить, как лежало! Чтобы обратно положить ровно!
Денис стоял в дверях. Сутулился сильнее обычного. Смотрел на кровать, где лежали мои свитера, бельё, документы.
– Мам, – сказал он тихо. – Зачем тебе фотографировать Маринины вещи?
– Денечка, я же говорю – чтобы сложить как было!
Я достала свой телефон. Открыла запись с камеры. Четверговую. Ту, где Зинаида Фёдоровна читает мои письма. Молча протянула Денису.
Он смотрел минуту. Две. Лицо его менялось. Растерянность, непонимание, потом — стыд. Он поднял глаза на мать.
– Мам. Ты читала Маринины письма?
– Какие письма? Я не трогала никаких писем!
– Вот. На видео. Ты стоишь, читаешь. Вот тут.
Тишина. Зинаида Фёдоровна побледнела. Потом покраснела. Потом — губы задрожали.
– Вы меня на камеру сняли? В вашей квартире — камера? Вы меня, мать, на камеру?!
– Четыре года, – сказала я. Голос ровный. Удивительно ровный — как тогда, когда звонила ей после конверта. – Четыре года вы приходите в нашу квартиру. Два-три раза в неделю. Я просила перестать — шесть раз. Денис забирал ключ — вы сделали дубликат. Я просила не трогать почту — вы продолжили. Вы разбили мамину чашку и сказали, что «не помните». А теперь я вижу, что вы не убираетесь. Вы фотографируете содержимое наших шкафов и читаете мои личные письма.
– Мариночка, ты всё не так поняла –
– Я поняла правильно. Я меняю замок завтра. И если вы появитесь у нашей двери без приглашения — я вызову полицию.
– Денечка! – Зинаида Фёдоровна повернулась к сыну. Глаза полные слёз. – Скажи ей! Я же мать! Я приходила помогать!
Денис стоял. Молчал. Тёр переносицу. Потом:
– Мам. Иди домой. Пожалуйста.
Зинаида Фёдоровна схватила сумку. В прихожей натянула туфли. Руки тряслись — левую не могла застегнуть. Выскочила, хлопнула дверью так, что задрожала рамка с фотографией на стене. Наша свадебная. Семь лет назад.
В квартире стало тихо. Пахло хлоркой. Как всегда после неё.
Я стояла в коридоре. Денис — в спальне. Между нами — три метра и молчание.
Потом я сделала то, что многие назовут перебором. Может, и правильно назовут. Я открыла телефон. Нашла контакт Лены — подруги Зинаиды Фёдоровны. Они живут в одном подъезде, знакомы тридцать лет. Лена была на нашей свадьбе, дарила набор полотенец.
Я отправила ей видео. Четверговое. Где Зинаида Фёдоровна стоит у моего шкафа, фотографирует полки и читает мои письма. И написала: «Лена, здравствуйте. Покажите Зинаиде Фёдоровне. Пусть знает, что я знаю. И что теперь знают другие».
Отправила. Телефон лёг на тумбочку. Экран погас.
Денис вышел из спальни.
– Что ты сделала?
– Отправила видео Лене.
Он побледнел.
– Зачем? Зачем Лене?
– Потому что твоя мама четыре года не слышит меня. Не слышит тебя. Может, услышит, когда другие увидят.
– Мариш, это же её подруга! Они в одном подъезде! Все соседи будут знать!
– А что, это секрет? Что свекровь лазит по шкафам невестки и фотографирует бельё?
Денис сел на пол в коридоре. Прямо на пол. Обхватил голову руками.
– Ты понимаешь, что она мне теперь скажет?
– А ты понимаешь, что она четыре года делала в нашем доме?
Он не ответил.
Я прошла на кухню. Включила чайник. Достала чашку — обычную, белую. Мамина — с васильками — стояла на полке, склеенная. Я склеила её месяц назад, когда нашла осколки в мусорке после очередного визита Зинаиды Фёдоровны. Трещины видно. Тонкие, как паутинки по фарфору. Но стоит.
Чай был горьким. Или мне казалось.
Вечером позвонила Лена. Не мне — Денису. Я слышала обрывки. «Как это — фотографирует?» «Я не верю.» «Подожди, я посмотрю видео ещё раз.»
Через час позвонила Зинаида Фёдоровна. Голос — ледяной.
– Ты показала чужим людям. Ты опозорила меня. Я мать. Я имею право знать, как живёт мой сын.
– Вы имеете право звонить и спрашивать, – сказала я. – А не вскрывать почту, фотографировать шкафы и читать чужие письма.
– Я мать!
– А я жена. И это мой дом. Наш с Денисом. За который мы платим сорок семь тысяч в месяц. Без вашей помощи.
Она бросила трубку.
Денис не разговаривал со мной три дня. Ходил мимо, как мебель. На третий вечер сел рядом на кухне.
– Ты была права. Что мама лазила по шкафам — это ненормально. Я это видел. Своими глазами.
Пауза.
– Но зачем Лене отправлять? Можно было просто замок поменять — и всё.
Я молчала. Потому что ответ был простой: замок я бы поменяла. И Зинаида Фёдоровна через месяц нашла бы новый способ. Ключ у соседей. Слепок. Аварийная служба. Что угодно. Она бы не остановилась — пока считает, что это нормально. Пока никто, кроме меня, не сказал ей, что это ненормально.
А теперь — сказали. И Лена, и соседи, и, кажется, даже её собственная совесть.
Но Денису я этого не объяснила. Он бы не понял. Или понял — но не простил бы формулировку.
Прошло шесть недель. Замок новый. Ключ только у нас. Свекровь не приезжает. Звонит Денису раз в неделю, голос сухой, слова короткие. Ко мне не обращается.
Лена рассказала соседям. Весь подъезд Зинаиды Фёдоровны в курсе. Кто-то сочувствует ей — «довели женщину». Кто-то качает головой — «ну а что она хотела, по чужим шкафам лазить».
Денис замок менять помогал. Молча, но помогал. Значит — всё-таки понял. Хотя бы частично.
Мамина чашка стоит на полке. Трещины видно. Но стоит. И никто её больше не трогает.
Я иногда думаю — может, не надо было Лене отправлять. Может, хватило бы нового замка и жёсткого разговора. Может, я на самом деле перегнула.
А потом вспоминаю, как она стояла у моего шкафа с телефоном. Как листала мои письма. Как четыре года подряд входила в мой дом, когда меня не было, и трогала мои вещи. И злость возвращается. Тихая, уверенная.
Перегнула я с видео подруге свекрови? Или правильно сделала — раз по-другому она не понимала?
***
Вас может заинтересовать: