Звонок в дверь — без предупреждения. Два коротких, один длинный. Я узнал бы этот звонок из тысячи. Так звонит только один человек.
Я сидел за компьютером — созвон с заказчиком, пятница, три часа дня. Удалёнка, наушники, камера включена. На экране — четыре окна, задача горит, сроки поджимают. Открыл дверь — и вот она. Галина Петровна. Чемодан, пакет с домашними пирожками, цветастый халат, свёрнутый рулоном и засунутый в боковой карман сумки. Готова к заселению.
– Андрюшенька! А Катенька дома?
– На работе, – сказал я. – Галина Петровна, вы не предупредили.
– А зачем предупреждать? Я к дочери еду, не к чужим людям.
Она прошла мимо меня в коридор. Ботинки — у стены, чемодан — к шкафу, халат — сразу в ванную, на крючок, поверх моего полотенца. Я стоял в дверях и смотрел, как она осваивается. Тридцать секунд — и квартира уже не моя.
Шесть лет. Шесть лет она приезжает вот так. Два коротких, один длинный — и здравствуйте. Ни разу не позвонила заранее. Ни разу не спросила: «Удобно ли?» Ни разу не сказала: «Я приеду во вторник, уеду в четверг». Просто — звонок, чемодан, халат.
– На пару дней, – говорит она каждый раз. Пару дней. Но «пара» у Галины Петровны — понятие растяжимое. Как вселенная: расширяется бесконечно.
Мите шесть лет. Он родился — и тёща стала приезжать. До Мити — три-четыре раза в год, на выходные. Нормально, терпимо. После Мити — каждый месяц. Иногда дважды. «Я по внуку скучаю». Внук — в детской. Тёща — тоже в детской. Митя — на раскладушке в гостиной.
Моему сыну шесть лет, и он спит на раскладушке в собственной квартире, потому что его комнату занимает бабушка.
Я вернулся к компьютеру. Наушники, камера. Заказчик ждал.
– Извините, курьер был, – сказал я.
Из кухни — грохот. Галина Петровна открывала шкафчики. Искала турку. Турка стоит на второй полке слева — я поставил туда три месяца назад, после последнего её визита. Она переставила все кастрюли, и я потом два дня искал крышку от сковородки.
Вечером пришла Катя. Увидела мамин чемодан в коридоре — и лицо у неё стало таким, каким бывает, когда человек одновременно рад и виноват.
– Мама приехала!
– Я заметил.
– Андрюш, ну что ты? Она соскучилась.
– Она не позвонила.
– Ну это же мама.
Вот оно. «Ну это же мама». Четыре слова, которые отменяют любой аргумент. Любые границы. Любое «нет».
– Кать, я просил — пусть звонит заранее. Хотя бы за день.
– Я ей говорила.
– Четырнадцать раз, Кать. Я считал.
Она посмотрела на меня. Потом ушла на кухню. К маме. Оттуда — смех, звон посуды, мамин голос, который заполняет каждый угол квартиры, как вода, заливающая подвал. Громкий, даже когда тихий. Присутствие Галины Петровны нельзя не заметить. Она — везде. В запахе пирожков, в переставленных тарелках, в халате на крючке, в голосе, который слышно через две стены.
Я потёр переносицу. Привычка — когда закипаю. Надавить двумя пальцами, подержать, отпустить. Помогает. Иногда.
«На пару дней» превратилось в двенадцать. Двенадцать дней Галина Петровна жила в детской. Двенадцать ночей Митя спал в гостиной, на раскладушке, под моим пледом, потому что его одеяло — в комнате у бабушки.
Каждое утро: Галина Петровна в ванной. Сорок минут. Я работаю из дома — созвоны начинаются в девять, а в восемь тридцать мне нужно в душ. Но в восемь тридцать в ванной — тёща. С восьми пятнадцати до восьми пятидесяти пяти. Потом — кухня, чайник, завтрак. Яичница — на той сковородке, крышку от которой я две недели назад нашёл в кладовке. Почему в кладовке — не знаю. Галина Петровна «наводила порядок».
– Андрюша, а что ты ешь? Доширак? – она стояла у плиты, фартук (свой, привезённый) поверх халата. – Катенька, он что, тебя не кормит?
Я готовлю каждый день. Завтрак — себе и Мите. Обед — себе (удалёнка). Ужин — на всех. Катя приходит в семь, я кормлю её и Митю. Я умею готовить. Не гениально — но суп, котлеты, рагу. Нормальная еда. Не доширак.
Но для Галины Петровны я — не кормилец. Я — «Андрюша, который ест доширак». Потому что один раз, три года назад, она застала меня с лапшой быстрого приготовления. Один раз. Теперь — «доширак» — навсегда.
На пятый день я переставил посуду обратно. Молча. Кастрюли — на нижнюю полку. Тарелки — в сушилку. Специи — в ряд, по алфавиту, как я люблю. Я айтишник. Мне нужен порядок. Мой порядок. В моей квартире.
Галина Петровна увидела.
– Андрюша, а зачем ты переставил? Я же удобно сделала.
– Мне удобно так, Галина Петровна. Это моя кухня.
Она замолчала. На секунду. Потом:
– Катенька! Катенька, иди сюда!
Катя пришла из комнаты. Галина Петровна стояла у шкафчика, руки на бёдрах.
– Катенька, твой муж мне запрещает на кухне хозяйничать. В доме у моей дочери.
– Я не запрещаю, – сказал я. – Я попросил не переставлять мои вещи.
– Это не твои вещи! Это общая кухня! Мы семья!
Катя стояла между нами. Глаза — мокрые. Губа дрожит. Я знал этот взгляд: «Пожалуйста, не ссорьтесь, я не выдержу».
– Мам, Андрей просто привык по-своему, – сказала Катя.
– А я привыкла, чтобы кастрюли стояли удобно!
Я ушёл в комнату. Закрыл дверь. Потёр переносицу. Сильнее, чем обычно. На коже осталась красная полоса.
На десятый день я не выдержал — не с тёщей, с Катей. Вечером, когда Галина Петровна уснула (она ложилась в девять, вставала в шесть — и будила всю квартиру утренней программой гимнастики из телефона на полную громкость), я сел рядом с женой.
– Кать, поговори с мамой. Пусть предупреждает заранее. Пусть не переставляет посуду. И пусть не занимает ванную на сорок минут в моё рабочее время.
– Я ей скажу.
– Ты говоришь каждый раз. Ничего не меняется.
– Ну это же мама, Андрюш. Она не со зла. Она просто такая.
– Кать, двенадцать дней. Митя на раскладушке. Я опаздываю на созвоны. Коммуналка выросла. Продукты — тоже. Она не платит ничего.
– Она мама! Какие деньги?!
– Я не прошу денег. Я прошу звонить перед приездом.
Катя заплакала. Тихо, чтобы мама не услышала.
– Потерпи. Она скоро уедет.
Тёща уехала через два дня. Четырнадцатый день. Я считал. Записывал в блокнот — маленький, коричневый, лежит у меня в ящике стола. Дата приезда, дата отъезда, количество дней. С января — пятый приезд. Сорок семь дней суммарно. За четыре месяца — сорок семь дней тёщи в моей квартире.
Я сел вечером и посчитал расходы. Коммуналка — плюс четыре с половиной тысячи в месяц, когда тёща живёт. Вода, свет, газ — она готовит каждый день, стирает через день, ванная — сорок минут горячей воды. Продукты — плюс восемь тысяч. Галина Петровна ест много и готовит с размахом: пироги, борщ на пятилитровой кастрюле, котлеты — двадцать штук за раз, «чтобы на неделю». Неделя заканчивается за три дня.
Двенадцать с половиной тысяч в месяц. Если она живёт три-четыре месяца в году — тридцать семь — пятьдесят тысяч в год. На тёщу.
Я показал Кате. Таблица в Экселе — я же айтишник, мне проще так. Столбцы: дата, количество дней, расход коммуналка, расход продукты, итого.
Катя посмотрела на экран. Потом на меня.
– Ты что, деньги считаешь на мою маму?!
– Я считаю, потому что больше никто не считает.
– Это мелочно, Андрей!
– Сорок семь дней за четыре месяца — это мелочно? Митя спит на раскладушке — мелочно? Я опаздываю на работу, потому что ванная занята — мелочно?
Она встала. Ушла. Дверь — не хлопнула, закрыла. Катя никогда не хлопает. Она закрывает — тихо, аккуратно. И плачет за закрытой дверью.
Я сидел перед таблицей. Серая футболка — одна из пяти одинаковых. Я ношу одинаковые, чтобы не думать об одежде. Айтишник. Системный подход ко всему. К одежде, к посуде, к кастрюлям на полке. И к тёще — тоже.
Через три недели Галина Петровна позвонила Кате. Я слышал через динамик — Катя на кухне, громкая связь.
– Катенька, я на майские приеду. Восьмого. Возьму пирожков и внуку конструктор.
Не вопрос. Утверждение. «Я приеду». Не «можно приехать?». Не «удобно ли?». Я. Приеду.
Катя посмотрела на меня. Я стоял в дверях кухни. Серая футболка, руки в карманах. Переносица — не трогал. Спокоен.
– Мам, конечно, приезжай, – сказала Катя.
Конечно. Приезжай. Потому что «это же мама».
Галина Петровна приехала восьмого мая. Два коротких, один длинный. Чемодан, пирожки, халат. Крючок в ванной. Митя — на раскладушку. Гимнастика в шесть утра.
Первый день я терпел. Второй — терпел. Третий — терпел. На третий вечер, когда Галина Петровна уснула (девять ноль-ноль, точно по расписанию), я сел за компьютер. Открыл Ворд. И стал печатать.
Шапка: «Гостиница „Кольцовы". Квартира, ул. Строителей, д. 14, кв. 37».
Ниже: «Уважаемая Галина Петровна! Настоящим уведомляем вас о стоимости проживания в нашем номере».
Дата заезда: 8 мая 2026 г.
Категория номера: стандартный (детская комната, 12 кв. м, одно спальное место, вид на двор, общий санузел).
Стоимость: 2 800 руб./сутки.
Я посмотрел цену трёхзвёздочной гостиницы в нашем районе. «Уют-плюс» — две тысячи девятьсот. Я поставил две тысячи восемьсот. Даже скидку сделал.
Строка: «Сутки 1. 8 мая. 2 800 руб. Итого к оплате: 2 800 руб.»
Внизу: «С уважением, администрация».
Распечатал. Сложил пополам. И в час ночи — тихо, в носках — подошёл к двери детской, где спала тёща. Подсунул под дверь.
Утром — тишина. Галина Петровна вышла к завтраку как обычно. Гимнастика. Турка. Яичница. Халат. Счёт — я видел — лежал на тумбочке в комнате. Она либо не прочитала, либо не поняла.
Вечером — второй счёт.
«Сутки 2. 9 мая. 2 800 руб. Итого нарастающим итогом: 5 600 руб.»
Подсунул. Лёг спать.
Утром десятого мая Галина Петровна вышла из комнаты с листком в руке. Обоими листками. Первый и второй.
– Андрей!
Я сидел за компьютером. Наушники на шее. Повернулся.
– Что это? – она протянула листки. Голос — не громкий. Опасно тихий.
– Счёт за проживание, Галина Петровна.
– Какой счёт? Какое проживание?
– Вы живёте в нашей квартире. Без приглашения. Без предупреждения. Не платите за коммуналку, за еду, за электричество. Занимаете комнату моего сына — он спит на раскладушке. Вы пользуетесь нашей ванной, нашей кухней, нашей стиральной машиной. Если это не гостиница — тогда что?
Она смотрела на меня. Листки в руке — мятые, она сжала их кулаком. Лицо — красное. Не от стыда. От ярости.
– Я — мать твоей жены!
– Да. И я уважаю это. Именно поэтому четырнадцать раз просил вас звонить перед приездом. Четырнадцать раз, Галина Петровна. Я считал. Вы ни разу не услышали.
– Катенька! – голос теперь громкий. На полную. Стены дрожат. – Катенька, иди сюда!
Катя вышла из спальни. Волосы мокрые — только из душа. Посмотрела на маму, на листки, на меня.
– Что происходит?
– Твой муж выставляет мне счёт! За проживание! Как в гостинице!
Катя взяла листок. Прочитала. Подняла глаза на меня. В них — не злость. Ужас. Тот ужас, когда два мира — «мама» и «муж» — сталкиваются, и она стоит посередине, и обломки летят в неё.
– Андрей, ты серьёзно?
– Серьёзно.
– Это моя мама!
– А я — кто?
Тишина. Три секунды. Митя выглянул из гостиной — в пижаме, с раскладушки.
– Пап, вы чего?
– Иди умывайся, Мить, – сказал я. – Всё нормально.
Он ушёл. Катя стояла. Галина Петровна стояла. Я — сидел.
– Галина Петровна, – сказал я, – я не хочу ссоры. Я не прошу денег. Я прошу одного: предупреждайте. Звоните заранее. Спрашивайте — удобно ли. И не живите неделями. Три дня — пожалуйста. Пять — обсудим. Но не двенадцать. Не шестнадцать. Не месяц.
– Я к дочери еду!
– Вы едете в мою квартиру. Я плачу ипотеку. Я плачу коммуналку. Я работаю в этой комнате. И когда вы приезжаете без звонка на две недели — мой сын спит на раскладушке, я опаздываю на работу, а продукты заканчиваются вдвое быстрее.
Я открыл блокнот. Коричневый, потёртый.
– С января — пять приездов. Общей сложностью — пятьдесят три дня. Коммуналка сверху — восемнадцать тысяч. Продукты — тридцать две тысячи. Итого — пятьдесят тысяч за четыре с половиной месяца. Это моя месячная зарплата после ипотеки.
Галина Петровна побелела. Не покраснела — побелела. Листки в руке разжались, упали на пол.
– Ты считал. Ты на меня — считал, – голос — тихий, сломанный. – Я тебе пирожки пеку. Я внуку конструктор привезла. Я дочке помогаю. А ты — считаешь.
– Я четырнадцать раз просил по-человечески. Вы ни разу не услышали. Счёт — это единственный язык, который вы ещё не слышали.
Она повернулась к Кате. Катя плакала. Беззвучно, как всегда.
– Катенька, – Галина Петровна взяла дочь за руку. – Ты видишь? Он меня выживает. Из дома моей дочери.
– Мам, – Катя всхлипнула, – мам, он не выживает. Он просто хочет, чтобы ты звонила.
– Звонила? Я мать! Мне не нужно звонить в дом собственной дочери!
Она ушла в комнату. Через двадцать минут вышла — чемодан собран, халат свёрнут, ботинки зашнурованы. Не попрощалась. Крючок в ванной — пустой.
Дверь закрылась. Два коротких, один длинный — но наоборот: один глухой удар.
Я стоял в коридоре. Тихо. Ни звука. Ни турки, ни гимнастики, ни голоса, который заполняет квартиру. Пусто.
Зашёл в ванную. Крючок — пустой. Моё полотенце — висит ровно, как я люблю. Никакого халата. Никакого запаха чужих духов.
Я стоял и смотрел на этот крючок. Пустой металлический крючок на белой плитке. Шесть лет на нём висел цветастый халат. А теперь — ничего.
Должно было стать легче. Стало — тихо. Это не одно и то же.
Катя не разговаривала со мной два дня. Не ссорилась — молчала. Делала ужин. Укладывала Митю. Ложилась. Отворачивалась к стене.
На третий день сказала:
– Ты мог по-другому.
– Я четырнадцать раз говорил по-другому.
– Счёт, Андрей. Счёт за проживание. Маме. Ты понимаешь, как это звучит?
– А «Митя на раскладушке четвёртый год» — это как звучит?
Она заплакала. Я сел рядом. Не обнял — она не дала бы. Просто сел.
– Кать, я не ненавижу твою маму. Я хочу, чтобы она звонила. Предупреждала. Приезжала на три-четыре дня, а не на три недели. Это нормально.
– Для тебя — нормально. Для неё — это значит, что она не нужна.
– Она нужна. Но не на сорок минут в ванной каждое утро.
Катя вытерла глаза. Ничего не сказала. Ушла спать.
Митя вернулся в свою комнату. Разобрал раскладушку. Положил на кровать свою подушку — ту, с динозаврами. Лёг. Через минуту спал. Как будто ничего не было.
Прошло шесть недель. Галина Петровна не приезжает. Не звонит — ни мне, ни Кате. С Катей — односложно, раз в неделю, и то если Катя наберёт первая.
– Как дела, мам?
– Нормально.
– Мам, ну давай поговорим.
– О чём? Твой муж мне счёт выставил. О чём говорить?
Мите звонит. Раз в неделю, по видеосвязи. Разговаривают по двадцать минут. Конструктор, школа, динозавры. Митя рассказывает — бабушка слушает. Когда Катя подходит к экрану — Галина Петровна сворачивает разговор.
Катя плачет через день. Не при мне — в ванной. Я слышу. Вода включена, но я слышу. Стены тонкие.
Раз в неделю она говорит:
– Ты мог по-другому, Андрей.
Я молчу. Потому что я мог. Наверное. Мог сесть с тёщей за стол и поговорить. Без счётов, без цифр, без «гостиницы». По-человечески.
Но я четырнадцать раз говорил по-человечески. Четырнадцать раз — «Галина Петровна, пожалуйста, звоните заранее». Четырнадцать раз — тишина, и через три недели — два коротких, один длинный.
Катина двоюродная сестра написала в мессенджер. Длинное сообщение. Суть: «Андрей, ты хам. Мама плачет каждый день. Ты унизил пожилого человека. У неё давление поднялось. Стыдно должно быть».
Я прочитал. Не ответил. Убрал телефон.
Крючок в ванной по-прежнему пустой. Полотенце висит ровно. Митя спит в своей комнате. Ванная свободна в восемь тридцать. Кастрюли стоят, где я их поставил. Турка — на второй полке слева.
Тихо. Порядок. Всё как я люблю.
А Катя плачет в ванной через день.
Правильно я сделал со счётом? Или это перебор — и с тёщей нужно было решать иначе, даже если она четырнадцать раз не слышала?