Я вставил ключ в замок, а дверь была не заперта. Странно. Аня обычно щёлкает все три засова, если я задерживаюсь. Внутри пахло жареной картошкой и… чем-то ещё. Сладким, тяжёлым мужским парфюмом. Как будто в нашей прихожей взорвался флакон дешёвой туалетной воды. Мороз по коже. «Гости», — тупо подумал я. Сбросил куртку, она соскользнула на пол.
— Ань? Я дома.
На кухне что-то звякнуло — вилка о тарелку. Знакомый звук. Но слишком резкий.
— Серёж… ты что так рано? — её голос донёсся приглушённо, с налётом… чего? Не испуга даже. Смущения, что ли.
— Отменилась вечерняя планерка. Всех отпустили, — сказал я, уже двигаясь по коридору. Ноги стали ватными.
Она стояла у раковины, спиной. Мыла одну и ту же тарелку, водя по ней губкой кругами. На плите шипела сковорода, но картошка на ней уже пригорала, отдавая горелым маслом. Второе. Во-первых, дверь. Во-вторых, этот запах в прихожей. И вот теперь — она моет чистую тарелку и губит нашу любимую жареную картошку с луком. Ту самую, которую обычно съедала первой.
— Что-то гостил? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В прихожей духами воняет, хоть топор вешай.
Она вздрогнула, наконец выключила конфорку. Обернулась. Щёки были розовые, не по-домашнему. Волосы, собранные в небрежный хвост, будто только что перетянуты — несколько прядей выбивались иначе, чем обычно.
— Да… заходил Стас. Сосед. Просил дрель. Нашу, синюю. Говорил, свою сломал, а ему срочно полку надо прикрутить.
Стас. С шестого этажа. Мужик-качок, который в лифте вечно рассказывает, как жмёт сто двадцать и что «мужик должен быть стальным». Носит майки зимой и этот парфюм — я его узнал теперь, вонь въелась в стены. Нашу дрель.
— И что, отдала? — я почувствовал, как сжимаются кулаки. Дрель. Синяя «Бош». Мы её покупали вместе, когда делали ремонт. Выбирали долго. Она была «нашей».
— Ну да… Он же сосед. Вернёт завтра.
— Почему не завтра спросил? Почему именно сегодня, когда я на работе? — я сделал шаг вперёд. Запах духов здесь, на кухне, был слабее. Но он висел на ней. На её халате. Особенно густо — у ворота.
Аня отпрянула, её глаза расширились. Не от страха. От раздражения. Знакомый, оборонительный жест.
— Сергей, хватит. Что за тон? Просто дрель. Ты что, ревнуешь меня к соседу? — она фыркнула, пытаясь перевести всё в шутку. Но голос дрогнул. Слишком высоко взлетел. — Боже, да у него жена и двое детей. Какая дрель, какие глупости…
Она потянулась к полотенцу, вытирая руки. Рукав халата отъехал, и на запястье я увидел красноватый отпечаток. Слабый, будто от сильного захвата. Как будто кто-то держал её за руку. Большим пальцем именно в том месте. И держал крепко.
Третья странность. Нет, уже не странность. Улика. Тихая, кричащая.
В голове всё перевернулось. Картинка сложилась мгновенно, грязно, отвратительно. Открытая дверь. Чужой запах. Пригоревшая еда. Её рассеянный вид. И этот след на запястье. От большого, наверняка накачанного пальца Стаса.
— Где он сейчас? — спросил я тихо. Так тихо, что она перестала тереть руки и замерла.
— Кто? Стас? Дома, наверное. Серёж, да что с тобой…
— Дрель он уже унёс?
— Да… Да, унёс. Пошёл, я сказала тебе.
Я развернулся и вышел из кухни. Не побежал. Пошёл. В прихожей запах был особенно сильным. Я нагнулся, поднял куртку. Из кармана брюк достал телефон. Руки не дрожали. Были холодными и точными.
— Что ты делаешь? — она вышла за мной, голос стал выше, тревожным.
Я не ответил. Набрал номер. Соседский. Договорились обменяться когда-то, на случай потопа. Стас взял трубку почти сразу.
— Алло? — его голос был слегка запыхавшимся.
— Стас, привет, это Сергей, сосед с пятого, — сказал я абсолютно нормальным, даже дружелюбным тоном. — Ты тут у жены дрель просил?
Короткая, оглушительная пауза. В трубке послышался сдавленный выдох.
— Э… да, Серёг. Именно. Сломался мой шуруповёрт, а дело пяти минут. Извини, что побеспокоил Аню. Завтра верну.
— Без проблем, — сказал я. И добавил, прежде чем он успел повесить. — А ты, случайно, не обронил у нас в прихожей флакон своих духов? «Сафари» вроде называется? Аня говорит, вонь стоит, как в парикмахерской.
Молчание стало густым, тягучим. Я слышал, как за спиной у Ани перехватило дыхание. Потом в трубке раздался нервный, фальшивый смешок.
— Ой, это не моё, братан. Я пользуюсь другим. Может, она сама…
— Ладно, неважно, — перебил я его. — Возвращай дрель. И больше. Никогда. Не заходи. В мой дом. Понял?
Я бросил трубку. Повернулся к Ане. Она стояла, прижавшись спиной к стене, белая как стена. Глаза — огромные, полные не испуга даже, а дикого стыда и животной растерянности. Она увидела в моём лице то, что никогда раньше не видела. Не злость. Не истерику. А полное, леденящее отсутствие чего бы то ни было. Пустоту.
— Сергей… это не то, что ты подумал… — прошептала она.
— Что я подумал, Аня? — спросил я искренне. — Скажи мне. Что именно я сейчас подумал? Что сосед зашёл за дрелью, надушился как в борделе, схватил тебя за руку так, что остался след, ты от волнения сожгла нашу картошку, а я теперь стою и вдыхаю эту вонь в своём доме? Это я подумал. Это правда?
Она не ответила. Просто смотрела на меня, и по её щеке скатилась первая предательская слеза. Ответ. Самый честный из всех возможных.
Я повернулся, прошёл в спальню. Мне нужно было куда-то деться. Сейчас. Иначе я разнесу эту квартиру, эту вазу из ИКЕА, этот телевизор, купленный в кредит… или что-то похуже. В спальне пахло ещё сильнее. И не только духами. Постель была заправлена неровно, один уголок одеяла торчал. А на её тумбочке лежала не её книга. Мужской детектив в потрёпанной обложке.
Я схватил первую попавшуюся футболку, джинсы, не глядя сунул ноги в кроссовки. Вышел обратно в прихожую. Она не сдвинулась с места.
— Ты… куда?
— Ухожу.
— Надолго?
Я посмотрел на неё. На женщину, с которой прожил десять лет. С которой выбирал обои, хоронил её кошку, копил на машину, мечтал о ребёнке. Смотрел и не видел в её глазах ничего знакомого. Только испуг и этот жуткий, всепоглощающий стыд.
— Насовсем, — сказал я просто. И хлопнул дверью.
Звук был оглушительным в тишине подъезда. Я спустился по лестнице, не вызывая лифт. Вышел на улицу. Был прохладный сентябрьский вечер. Я вдохнул полной грудью. Пахло дымом, осенней листвой и свободой. Страшной, пугающей свободой.
Достал телефон. Единственное место, куда я мог поехать сейчас — это к отцу. В старую двухкомнатную хрущёвку на окраине. Мы с ним не слишком близки, после смерти мамы он замкнулся. Но он — мой отец.
Трубку взяли на третьем гудке.
— Алё? — голос хриплый, спросонья.
— Пап, это я. Можно к тебе? На ночь.
Пауза. Потом кашель, скрип стула.
— Что случилось?
— Всё. Всё случилось. Можно?
Ещё пауза, более долгая.
— Дверь, как всегда, не заперта. Буду ждать.
Он не спросил больше ничего. И в этом было больше понимания, чем в тысяче слов. Я поймал первую попавшуюся машину. Смотрел в окно на мелькающие огни. И думал не об Ане, не об измене. Я думал о том, что завтра утром мне нужно будет идти к юристу. Подавать на развод. И забрать половину всего, что мы строили десять лет.
А потом я вспомнил один момент. Год назад, может, полтора. Мы с Аней сидели на этом самом диване, который она вдруг захотела передвинуть. Смотрели фильм. И она, смеясь, сказала: «Знаешь, а ведь самое страшное в измене — это не сам секс. Это ложь потом. Мелочная, ежедневная, липкая. Вот это убивает». Она тогда говорила абстрактно, о героях фильма.
Оказалось, она готовила теоретическую базу. Для себя.
Машина тронулась. Я закрыл глаза. Первый шок проходил. Начиналась боль. Но вместе с ней пришло и что-то другое. Холодная, стальная решимость.
- -
Отец жил так, как будто время остановилось где-то в девяностых. В прихожей пахло старым деревом, лавровым листом и слабым запахом табака, который уже въелся в обои. Дверь, действительно, была приоткрыта. Я вошёл, скинул кроссовки на знакомый, стоптанный коврик.
— На кухне, — донёсся его голос.
Он сидел за столом, перед ним дымилась кружка чая и лежала разобранная зажигалка. Вечно он что-то чинил. Взглянул на меня поверх очков, сдвинутых на лоб. Его лицо, изрезанное морщинами, не выразило ничего особенного. Только в глазах мелькнуло что-то острое, внимательное.
— Садись. Чай будешь?
— Буду, — кивнул я, опускаясь на стул. Спина сразу предательственно обмякла. Тело только сейчас начало понимать, что случилось. Дрожь пошла изнутри, мелкая, противная.
Он встал, достал вторую кружку, заварил пакетик «Беседа» — его любимый. Поставил передо мной. Молча сел. Ждал.
— Аня. Изменила. С соседом, — выпалил я. Грубо, прямо. Иначе не получалось.
Отец медленно кивнул. Не удивился. Взял свою кружку, отпил.
— Поймал?
— Нет. Но… всё понятно. Запах, вид, ложь. Всё.
—Ложь, это да,, проговорил он, глядя куда-то мимо меня, в прошлое. — Ложь гниёт всё. Дом, отношения, память. Твоя мать, царство ей небесное, никогда не врала. Даже когда горькую правду говорила. Это дорогого стоит.
Мы помолчали. Я пил обжигающий чай, пытаясь согреть ледяные пальцы.
— Что будешь делать? — спросил он наконец. Не «простишь?», не «да может, показалось?». Именно — «что будешь делать?». Как будто речь шла о починке крана.
— Развод. Забрать свою половину. Квартиру продавать, машину, всё. — Сказал это и сам испугался чёткости плана. Он выстроился в голове сам собой, без эмоций. Чёрная схема действий.
Отец опять кивнул. Потом вздохнул, тяжко.
— Половину… Это по закону да. А по совести?
Я посмотрел на него, не понимая.
— Какая совсть, пап? Она же… с первым встречным! В нашем доме! На нашей кровати, блин, наверное!
— Не кричи, — спокойно остановил он. — Дом твой. Который ты на свои кровные, с моей помощью, кстати, первоначальный взнос вносил. А она что вложила? Дизайнерские штучки свои? Люстры и покрывала? Это деньги?
Он ткнул пальцем в стол. В его глазах вспыхнул жёсткий, хозяйский огонёк. Отец всю жизнь проработал на заводе, считал каждую копейку. И в мою квартиру, в ипотеку, он дал свои сбережения. Называл это «инвестицией в сына».
— Она вложила десять лет, — тупо сказал я.
— И ты десять лет. Это ничья. Значит, считаем деньги. Всё, что можно посчитать. Остальное — сожги, чтоб не пахло. — Он отпил чай. — Завтра с утра к юристу. У меня знакомый есть, Андрей Иванович. Волк, но честный. Я позвоню.
Он не говорил «может, помиритесь». Он уже всё решил. И в этой его решимости была опора. Каменная, незыблемая.
Телефон в кармане затрясся. Аня. Я выключил вибрацию, положил экраном вниз на стол. Он загорелся снова — звонок. Потом ещё. Потом пошли смс. Я не смотрел.
— Переночуешь на диване, — констатировал отец. Встал, пошёл в зал. Через минуту вернулся с простынёй и одеялом. — Бельё чистое.
— Спасибо, пап.
Он махнул рукой, сел обратно. Смотрел на меня.
— Самое гадкое сейчас начнётся, — сказал вдруг тихо. — Она будет оправдываться. Винить тебя. Говорить, что ты мало внимания, много работал, холоден стал. Потом будет плакать, умолять. Потом злиться и угрожать. Это всё как по нотам. Главное — не вестись. Ты как скала. Никаких эмоций. Только факты, документы и требования. Понял?
— Откуда ты знаешь? — удивился я.
Отец усмехнулся одной стороной рта, горько.
— Жил, сынок. Долго жил. Видал разное. Не только твою маму. — Он встал, потянулся. — Ложись. Завтра тяжёлый день.
Он ушёл в свою комнату. Я остался один в тишине кухни, освещённой лишь тусклой лампочкой под потолком. Лёг на жёсткий диван, укрылся одеялом, которое пахло свежестью и немного хлоркой. И тут накрыло. Волной. Не злость даже, а унижение. Я представил её с ним. Нашу спальню. Её смех… её вздохи. Сосед. Этот улыбчивый, самовлюблённый козёл. Руки снова сжались в кулаки. Я сжал зубы так, что челюсти заболели.
Телефон на столе снова мигнул синим огоньком. Смс. Я не выдержал, взял, прочитал.
«Серёж, пожалуйста, вернись. Давай поговорим. Это ужасное недоразумение. Ты всё неправильно понял. Я люблю тебя».
Слова, словно отштампованные в пособии для провинившихся жён. «Недоразумение». Меня передёрнуло от тошноты. Я начал печатать ответ, пальцы дрожали.
«Завтра встретимся с юристом. О времени и месте сообщу. Ключ от квартиры оставь под ковриком. Больше туда не приду, пока ты там. Всё общение — через адвоката.»
Отправил. И сразу заблокировал её номер. Не навсегда. На сейчас. Чтобы не слабел. Чтобы не услышать её плач, который когда-то разбивал мне сердце.
Утром отец разбудил меня в семь. На столе уже стояла яичница и тот же чай.
— Андрей Иванович ждёт в десять. Его контора в центре. Запиши адрес.
Он протянул мне клочок бумаги отрывного календаря. Я позавтракал, почти не чувствуя вкуса. Одел вчерашнее. Надо было заехать в квартиру, пока Аня на работе, взять документы, вещи.
— Поеду домой… на квартиру, — поправился я.
— Возьми мою машину, — отец кивнул на ключи от старой «девятки». — И… будь осторожен. Мало ли.
Я добрался до нашего дома. Сердце бешено колотилось, когда я поднимался на лифте. Ключом я не открывал — залез рукой под коврик. Ключ лежал там. Холодный. Я вошёл. В квартире стояла мёртвая тишина. И тот сладкий запах почти выветрился, остался лишь призрак, который, может, мне чудился.
Я действовал быстро, как вор. Собрал папку с документами: паспорт, свидетельство на квартиру, договор по ипотеке, ПТС на машину, банковские выписки. Сложил в спортивную сумку пару костюмов, бельё, кроссовки. Взял ноутбук и зарядку. Оглядел гостиную. Нашу гостиную. Полку с книгами, которые мы выбирали вместе. Фотографию на Тайване, где мы смеёмся, обнявшись. Вазочку, которую она привезла из поездки с подругами… Всё это стало вдруг чужим. Мёртвым реквизитом из чужой пьесы.
Я уже собирался уходить, когда взгляд упал на её ноутбук, открытый на кухонном столе. Она, видимо, впопыхах забыла его выключить. На экране — мессенджер. И открытый чат… со «Стасиком». Последнее сообщение, отправленное ночью: «Он всё понял. Всё пропало. Что делать?»
Ответ пришёл утром: «Успокойся, дорогая. Он остынет. Мужчины они такие… ревнивые. Ничего не доказано же. Держись».
«Дорогая». «Держись». Меня затрясло так, что я прислонился к стене. Не от горя. От бешенства. Чистого, животного. Я сделал несколько глубоких вдохов. Потом подошёл, сделал скриншот экрана. Отправил его себе на почту. И вышел из квартиры, в последний раз хлопнув той самой дверью.
Адвокат Андрей Иванович оказался невысоким лысоватым мужчиной с умными, быстрыми глазами-буравчиками. Его кабинет пахло дорогим кофе и старой бумагой.
— Сергей? Садитесь. Отец ваш вчера ночью на уши меня поднял, — он улыбнулся беззубой улыбкой. — Рассказывайте. Без эмоций, только факты.
Я рассказал. Всё, что видел, слышал и чувствовал. Показал скриншот. Он слушал, изредка делая пометки на жёлтом блокноте.
— Измену доказать в суде сложно, — констатировал он. — Но нам это и не нужно. Факт совместного проживания, совместного хозяйства более десяти лет, общее имущество — квартира в ипотеке, машина, вложения в ремонт, мебель. Вы хотите раздела? Пополам?
— Да. Я хочу свою половину. Чисто, без её вещей. Деньгами.
— Она прописана там?
— Да.
— Это её преимущество. Но ипотека оформлена на вас двоих?
— Да.
— Отлично. Будем играть на её чувстве вины и страхе перед оглаской. Сосед-то семейный человек. Его жена, думаю, не в курсе его «добрых дел». — В его глазах блеснул азарт хищника. — Мы предлагаем ей схему: либо она выкупает твою долю в квартире по рыночной стоимости (мы её оценим), либо мы выставляем квартиру на продажу и делим деньги. Плюс раздел остального нажитого. Если она начнёт упираться… мы можем ненароком намекнуть на кое-какие детали в общий чат жильцов дома. Или жене соседа. У неё, я посмотрю, тоже есть соцсети.
Мне стало не по себе от такого цинизма. Но отец был прав — это волк. Но наш волк.
— Я не хочу войну, — сказал я.
— А она уже идёт, — мягко парировал адвокат. — Вы просто не выстрелили первым. Мы ведём переговоры с позиции силы. Это единственный язык, который понимают предатели. Доверьтесь мне.
Он достал стопку бумаг. Заявления, ходатайства. Я подписывал, не вчитываясь. Потом мы составили смс-сообщение для Ани от имени адвоката, с предложением встретиться завтра в его кабинете.
Выйдя на улицу, я почувствовал странную опустошённость. Дело было запущено. Маховик провернулся. Обратной дороги не было.
Зазвонил телефон. Незнакомый номер. Я ответил.
— Сергей? Это Лера, — услышал я взволнованный женский голос. Подруга Ани, можно сказать, её лучшая подруга. Та самая, с которой они ездили на море. — Ты что творишь? Аня в истерике! Она всё рассказала! Ну ладно, пофлиртовала с соседом, глупость, бывает! Но чтобы развод сразу, квартиру делить… Да вы же десять лет вместе! Ты с ума сошёл?
Я прижал телефон к уху, вышел из людного потока в тихий двор.
— Лера, привет. Она тебе что именно рассказала? Что «пофлиртовала»?
— Ну да! Он зашёл, они выпили чаю, поболтали. Может, что-то лишнее, но это же не измена! Ты же её знаешь, она ветренная!
— Ветренная, — повторил я. — Знаешь, Лер, а запах его духов в прихожей — это тоже часть флирта? И след от пальцев на её руке? И то, что наша постель была смята в середине дня, когда я был на работе? И эти нежные сообщения «Стасику» с её ноутбука? Это всё — ветреность?
В трубке повисло молчание. Потом тихий выдох.
— Блин… Серёж… Она же не так сказала…
— Конечно не так, — я чувствовал, как нарастает усталость. — И знаешь что? Мне всё равно, как она это называет. Для меня это — предательство. И точка. Передай ей, что завтра в три у адвоката. Если не придёт — будем решать через суд. И тогда вся её «ветреность» станет достоянием общественности. Включая жену того… Стасика.
— Ты же не станешь… — в её голосе прозвучал ужас.
— Стану, — сказал я просто. — У меня больше нет причин её жалеть. Всё.
Я положил трубку. Руки тряслись, но внутри было спокойно. Ледяное, мёртвое спокойствие. Второстепенный герой сыграл свою роль — принёс новую порцию лжи, которую мне так вовремя разоблачили. И укрепил мою решимость.
Я сел в машину отца и просто сидел минут десять, глядя в одну точку. Потом завёл мотор и поехал к единственному человеку, с которым мог сейчас говорить откровенно. Не к отцу — тому я должен был показывать силу. А к своему старому другу детства, Игорю. Мы с ним давно не виделись, но иногда переписывались. Он прошёл через развод пять лет назад. Выгорел дотла, но выкарабкался.
Игорь работал автомехаником в своём гараже на промзоне. Я застал его за разбором какого-то двигателя. Он вылез из-под капота, вытер руки об тряпку, увидел моё лицо и без слов обнял меня, похлопал по спине.
— Чё, братан? — спросил он, когда мы сели на старые покрышки, и он протянул мне банку холодного кофе.
— Жена. С соседом, — выдохнул я.
Игорь свистнул.
— Классика, блин. У меня тоже с коллегой было. Только я дурак, два года терпел, верил в её сказки. Потом потерял и время, и кучу денег, и нервы. Ты правильно делаешь, что сразу рубишь. Больно, зато быстро.
— А как… как потом? — спросил я, глядя на свои зажатые руки.
— Потом? Потом ад. Одиночество, злость, тоска по привычной жизни. Потом понимаешь, что тосковал не по ней, а по тому, кем ты сам был в этих отношениях. А тот ты — уже мёртв. И надо нового строить. С нуля. — Он отхлебнул кофе., Самое поганое, это делёжка хлама. Вы будете спорить из-за микроволновки, которая стоит три копейки. Потому что это не микроволновка, а символ. Ты заберёшь её — значит, победил в чём-то. Бред, но так работает.
Мы помолчали.
— А у тебя получилось? Построить нового себя?
Игорь усмехнулся.
— Получилось. Женился снова. На Наташке. Ты её не знаешь. Простая, своя. Не лжёт. И у нас сын уже. Вот он, — он ткнул пальцем в засаленную фотографию на стенке гаража, где он с круглолицым малышом на плечах., Так что, главное, не сдаваться. Прорвёшься. Запомни: сейчас ты в яме. Но из каждой ямы есть два выхода: либо лезть вверх, либо копать дальше. Не копай. Лезь.
Это была простая, грубая правда. Но она была честной. Я поблагодарил его, уехал. По дороге купил бутылку воды и бутерброд. Ел, не замечая вкуса. Думал о завтрашней встрече. О её глазах. О том, что она скажет. И о том, что я должен буду ответить. Или не ответить вовсе.
Вечером у отца я проверил почту. Письмо от Андрея Ивановича: «Она согласилась на встречу. Будет. Настроена агрессивно, по словам её подруги. Готовьтесь». Я закрыл ноутбук. Лёг на диван. Смотрел в потолок. Завтра будет второй акт драмы. И мне нужно было сыграть свою роль безупречно. Без слабости. Без слёз. Только холодный расчёт и достоинство.
Я представлял её лицо. И понимал, что больше не люблю её. Жалость — да, была. К нам обоим. К тем дуракам, которые десять лет назад думали, что это навсегда. Но любви не было. Её сожгли чужие духи, ложь и след от чужой руки на её запястье.
- -
Встреча в кабинете адвоката была похожа на дуэль в стерильной операционной. Андрей Иванович сидел за своим массивным столом, я — справа от него, на жёстком гостевом кресле. Аня вошла ровно в три, с подругой Лерой. Лицо у неё было опухшее от слёз, но глаза горели обидой и злостью. Она села напротив, бросив на меня взгляд, полный немого укора: «Как ты мог?»
— Ну что, коллеги, — начал Андрей Иванович без предисловий. — Давайте без эмоций. Обсудим варианты.
— Какие варианты? — тут же взвилась Аня. — Он сбежал, как мальчишка, хлопнул дверью! Наговорил гадостей! И теперь хочет квартиру делить? Это мой дом!
— Наш дом, — спокойно поправил я. Голос не дрогнул. — Куплен в браке. В ипотеку. Платежи я вношу с моего счёта последние три года, после того как ты сменила работу. Вот выписки. — Я положил на стол распечатку, которую мне утром подготовил адвокат.
Она замерла, увидев столбики цифр. Её пальцы сжали край стола.
— Я вкладывала душу! Ремонт! Вещи! — выкрикнула она.
—Вещи, это совместно нажитое,, невозмутимо продолжил адвокат. — Их тоже оценим и разделим. Или компенсируем стоимость. Ремонт… да, были вложения. У вас есть чеки, Аня?
Она покраснела. Чеков не было. Никогда не хранила.
— Вот видите, — развёл руками Андрей Иванович. — Бездоказательно. А вот доля Сергея в первоначальном взносе, подтверждённая переводом от его отца, и его платежи по ипотеке — документированы. Юридически ваша позиция, мягко говоря, слабее.
Лера, сидевшая до этого молча, не выдержала:
— Да вы что, люди же не из-за денег тут! Они же семья! Десять лет! Сергей, ну одумайся! Вы же всё можете пережить!
Я посмотрел прямо на неё.
— Лера, а ты многое пережила бы? Если бы твой муж, скажем, с твоей же подругой… на твоей же кровати? И врал бы тебе в глаза?
Она смущённо отвела взгляд. Аня вздрогнула, словно её ударили.
— Я не врала! — крикнула она, но уже без прежней уверенности.
— А что это тогда? — я достал телефон, открыл скриншот переписки. Протянул его через стол так, чтобы она видела. — «Он всё понял. Всё пропало». Это про что? И его ответ: «Держись, дорогая». Это что, про дрель?
Она побледнела. Глаза округлились от ужаса. Видимо, она не думала, что я это увижу. Её дыхание стало частым, прерывистым.
— Ты полез в мой компьютер?! — выдохнула она с каким-то искажённым торжеством, пытаясь перейти в нападение. — Это нарушение!
— Он находился в общем жилье, на общем столе, и был не заблокирован, — парировал адвокат. — Никакого нарушения. Факт налицо. И он, кстати, очень пригодится, если дело дойдёт до суда и встанет вопрос о моральном облике сторон и причинах распада семьи. Особенно если привлечь… третью заинтересованную сторону. Жену вашего друга Стаса, например.
Тишина повисла густая, звенящая. Аня смотрела то на меня, то на адвоката. В её глазах медленно гасла злость, появлялся животный, панический страх. Страх огласки. Перед соседями, перед родителями, перед женой Стаса. Она-то жила в этом доме, ей тут жить. А мне… мне было уже всё равно.
— Чего вы хотите? — спросила она тихо, сдавленно.
— Справедливого раздела, — сказал я. — Квартира оценивается. Либо ты выкупаешь мою долю по оценке, либо мы продаём и делим деньги пополам. Машина — моя, я её и оплачивал. Но готова компенсацию дать за твою условную долю. Мебель, техника — составим опись и разделим. Всё.
— У меня таких денег нет, чтобы выкупить! — почти завыла она.
— Значит, продажа, — пожал плечами адвокат. — Рынок сейчас хороший. Разместим быстро.
— Я не хочу съезжать! — в её голосе послышались слёзы. Настоящие, от бессилия.
— А я не хочу жить в доме, где от тебя пахнет чужим, — холодно сказал я. — Выбирай.
Она плакала. Лера гладила её по плечу, бросая на меня уничтожающие взгляды. Я смотрел в окно, на серое осеннее небо. И не чувствовал ничего. Ни удовлетворения, ни жалости. Пустота стала моей защитой.
— Хорошо, — прошептала она наконец, вытирая лицо. — Продажа. Но… я хочу участвовать в выборе покупателя. И чтобы всё было цивилизованно.
— Цивилизованно, — согласился я. — Через риелтора. Все решения — пополам. Общение — через Андрея Ивановича или по электронной почте. Личных встреч не будет.
Она кивнула, не глядя на меня. В её покорности была горечь поражения. Адвокат начал диктовать условия будущего соглашения. Я слушал вполуха. Главное было сделано. Переговоры выиграны. Война не началась, потому что противник сдался без боя, испугавшись последствий.
Когда мы выходили из кабинета, Аня задержалась в дверях. Лера уже шла вперёд.
— Сергей… — она назвала моё имя, и в нём прозвучала знакомая, тёплая интонация. Та, что бывала после наших ссор, когда она просила мира. Я остановился, но не обернулся. — Это действительно конец? Никакого шанса?
Я обернулся. Смотрел на её заплаканное, милое лицо, на морщинки у глаз, которые я когда-то целовал. Искал в себе хоть что-то. Хоть искру. Не было.
— Да, Аня. Конец. Ты сама его выбрала. Не тогда, когда он вошёл в дом. А тогда, когда начала врать мне в глаза. Это и убило всё.
Она молча кивнула, губы её задрожали. Она больше ничего не сказала. Развернулась и пошла за Лерой, ссутулившись. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом коридора.
Андрей Иванович похлопал меня по плечу.
— Молодец. Держался стойко. Самое трудное позади. Теперь рутина: бумаги, оценка, продажа. Месяца три-четыре. Потом — свобода.
Я поблагодарил его, вышел на улицу. Шёл по мокрому от дождя асфальту, не замечая направления. Дождь моросил, мелкий, холодный. Я поднял лицо, позволил каплям бить в кожу. Это было похоже на очищение.
Теперь нужно было жить. Не в режиме войны, а просто жить. Я вернулся к отцу, стал потихоньку искать съёмную квартиру. Квартиру продали удивительно быстро, за два месяца. Нашлись покупатели, которые устроили всех. Деньги разделили пополам. С машиной я поступил иначе — продал её, отдал Ане её половину, а на свою часть купил подержанный, но бодрый внедорожник. Чтобы было куда ехать. В любую сторону.
В день, когда пришло подтверждение о переводе денег на мой счёт, я сидел в пустой съёмной однушке. У меня был только диван, стол, ноутбук и коробка с самыми важными вещами из прошлой жизни. Фотографии родителей, несколько книг, любимая кружка. Всё остальное я оставил там, в той квартире, или выбросил.
Я открыл банку пива, сел на подоконник, смотрел на вечерний город. И поймал себя на мысли, что мне… не больно. Не тяжело. Была лёгкая грусть, как по старой, потрёпанной, но любимой куртке, которую пришлось выбросить. Не потому что с ней что-то не так, а потому что она больше не греет.
Позвонил отец.
— Ну как, получил?
— Получил.
— Молодец. Теперь живи. А не существуй.
— Постараюсь, пап.
Я положил трубку. Потом вдруг вспомнил один момент, много лет назад. Мы с Аней только купили ту квартиру. Сидели на полу в пустой гостиной, ели пиццу из коробки. У нас не было стола, не было стульев. Была только мечта и куча планов. И она сказала, смеясь: «Главное — чтобы мы никогда не стали теми, кто просто владеет квадратными метрами. Чтобы это всегда был наш дом». А я тогда поцеловал её в макушку и подумал: «Навсегда».
Навсегда не получилось. Но я не стал тем, кто просто владеет квадратными метрами. Я стал тем, кто смог их отпустить. Чтобы остаться человеком. Не злым, не мстительным. Просто — собой. С пустым счётом, но с чистой совестью.
Через несколько дней я поехал за город. Остановился у леса, вышел из машины. Воздух был промозглый, пахло прелыми листьями и сырой землёй. Я зашёл вглубь, нашёл поваленную сосну, сел на неё. И наконец позволил себе заплакать. Не по ней. По нам. По тем двум дуракам, которые когда-то сидели на полу и верили в сказку. Я плакал тихо, без рыданий, пока слёзы не высохли сами собой на холодном ветру.
Потом встал, отряхнулся, пошёл обратно к машине. По дороге увидел молодую ёлочку, пробивающуюся сквозь валежник. Зелёная, живучая. Я потрогал её хвою, она уколола палец. Но это была боль живая, настоящая.
Я сел за руль, завёл мотор. Впереди была дорога. И впервые за много месяцев я не знал, куда она ведёт. И это было… прекрасно. Потому что выбор теперь был только мой. Весь мир. И время, чтобы его заново открыть.
Я включил музыку, громко. И поехал. Не оглядываясь
👍 Лайк, если история зацепила!
💬 А что бы вы посоветовали? Пишите 👇
Каждый день новые жизненные истории — Подписаться на канал!