Соседи спрашивали про свет. Не все – только те, кому не спалось или кто возвращался поздно. Угловой дом, крыльцо с тремя ступеньками, палисадник, заросший шиповником. И окно на втором этаже, в котором каждую ночь горел жёлтый квадрат света на занавеске.
Четырнадцать лет.
Лариса – та, что напротив – спросила первой. Она всегда была прямая, как указательный палец. Широкая, в ярком платке, с голосом, который слышно через три забора. Мужа она похоронила ещё раньше моего, лет двадцать назад, и с тех пор жила одна, но одиночество носила совсем не так, как я. Она из него сделала общественную деятельность – знала всё про всех, кормила чужих кошек, собирала деньги на ремонт дороги и первая встречала почтальона, скамейка у её ворот стояла в аккурат напротив почтового ящика.
– Зин, – сказала она однажды утром, перегнувшись через штакетник. – У тебя там что, кто-то живёт? Свет каждую ночь горит.
Я отложила секатор. Куст шиповника тут же качнулся и цапнул меня за рукав.
– Никто не живёт.
– А чего тогда жжёшь? Электричество же не бесплатное.
Я могла бы объяснить. Могла бы сказать правду – или хотя бы часть. Но вместо этого стянула перчатку, потёрла костяшки пальцев – кожа на них давно потрескалась от земли и воды – и ответила так, как не собиралась:
– Чтобы он знал, что я дома.
Лариса замолчала. Это уже само по себе было событие. Потом спросила:
– Кто – он?
Я улыбнулась. Подняла секатор.
– Спасибо, Лар. У меня тут ещё три куста.
Она ушла, но я знала – теперь она будет смотреть внимательнее. И наверняка увидит то, что вижу я каждую ночь: тёмную фигуру, которая проходит мимо дома ровно в пятнадцать минут двенадцатого. Тяжёлые шаги. Мерные. По гравию.
Ни разу за всё это время мы не сказали друг другу ни слова.
Четырнадцать лет.
***
Виктор умер пятнадцать лет назад. Зимой. Сердце остановилось так быстро, что я не успела даже испугаться. Просто вошла в комнату, а он уже сидел в кресле, откинув голову, и газета лежала на полу. Очки сползли на кончик носа. Рука свисала с подлокотника, и пальцы были чуть согнуты – будто он собирался перевернуть страницу и не успел. Я посмотрела на часы. Десять минут двенадцатого.
Потом были похороны, соседи с пирогами и тишина, к которой невозможно привыкнуть. Дом стал другим – не потому что изменился, а потому что в нём стало слышно всё. Скрип половиц. Гудение холодильника. Капли из крана на кухне. И мой собственный голос, который некому было слышать.
Первый год я просто выживала. Ходила на работу в музыкальную школу, учила детей играть гаммы, возвращалась, готовила ужин на одного и ложилась спать с включённым телевизором – тишина была невыносимой. По утрам машинально ставила две чашки на стол, а потом убирала вторую и стояла с ней в руке, не зная, плакать или злиться на себя. Привычки умирают медленнее людей. Иногда я ловила себя на том, что разговариваю вслух – спрашиваю Виктора, хочет ли он чай, или рассказываю, что было на работе. Голос звучал странно в пустом доме – слишком громко и слишком тонко. Я замолкала и слушала, как тишина заполняет углы.
А потом, через год, я начала включать свет.
Не в спальне – в той комнате, где умер Виктор. Мы её закрыли ещё при жизни – он перестал ей пользоваться, когда колени стали подводить. Лестница на второй этаж давалась ему с трудом, он останавливался на середине, держался за перила и тяжело дышал. Мы перенесли спальню вниз, а комната наверху превратилась в кладовку для ненужных вещей – старые чемоданы, коробки с ёлочными игрушками, зимние одеяла. Но после его ухода я поднялась туда. Разобрала коробки. Протёрла подоконник. Поставила на него настольную лампу с тканевым абажуром – старую, ещё его матери – и включила. Абажур был бежевый, с бахромой по краю, и от него шёл запах нагретой ткани – сухой, старый, домашний. Этот запах напоминал мне свекровь, её квартиру с вязаными салфетками на телевизоре и вечным чаем в подстаканниках.
Жёлтый свет лёг на ткань. Снаружи это было видно далеко.
Я не задумывалась, зачем. Чувствовала, что так правильно. Будто оставляю маяк – для кого-то или для себя. Будто говорю дому: здесь ещё кто-то есть. Не бойся.
Каждый вечер – в десять минут двенадцатого. Ровно в то время, когда не стало Виктора. Это получилось само собой. Я ужинала, мыла посуду, садилась с книгой, а когда стрелки подходили к отметке – поднималась наверх и включала лампу. Иногда задерживалась у окна. Смотрела на переулок, на тёмные дома, на фонарь, который горел через раз – лампочку в нём меняли раз в полгода. Улица была пустой. Тихой. Моей.
Через несколько недель я заметила его.
Был поздний вечер, начало осени. Я стояла у окна наверху, уже собиралась уходить. И вдруг – движение внизу. Мужчина шёл по переулку. Тяжёлый шаг, чуть шире левой ногой. Он не торопился. Просто шёл – мимо заборов, мимо спящих домов, мимо моего палисадника. Тень от фонаря ложилась перед ним длинной полосой, и он шёл прямо по ней – по дороге, которую нарисовали специально для него. И когда проходил мимо окна – на секунду поднял голову.
Я отступила от занавески. Сердце стукнуло быстрее, чем нужно.
Это был Геннадий. Сосед. Он жил через два дома от меня, но по другую сторону переулка, ближе к реке. Его жена Тамара умерла в том же году, что и Виктор. Весной. Я ходила на похороны, стояла в чёрном платке и думала о том, как нелепо – один переулок, и двое овдовели за полгода.
Геннадий тогда стоял у гроба с таким лицом, будто забыл, как дышать. Сорок с небольшим, высокий, с тяжёлыми плечами. Слесарь на водоканале. Руки, которые чинили трубы полгорода. А тут – не знал, куда их деть. Он всё время перекладывал их – то за спину, то на грудь, то в карманы. Будто они стали лишними. Рядом стояла Тамарина сестра, приехавшая откуда-то из-под Рязани, и всё время трогала его за локоть, а он не замечал.
После похорон мы не общались. Раньше иногда здоровались через забор. Тамара заходила за солью, задерживалась, пила чай, рассказывала про рассаду – она была помешана на помидорах и каждый год пробовала новый сорт. Однажды принесла мне целое ведро мелких жёлтых помидоров – «медовая капля», так они назывались – и я полвечера делала из них соус, а потом закатала три банки и одну отнесла им обратно. Тамара смеялась – звонко, как девочка, хотя ей было уже за сорок. Виктор одалживал Геннадию лопату, а потом ворчал, что тот вернул её с погнутым черенком. Обычная жизнь. Обычные соседи. Четыре человека, которые жили рядом и думали, что так будет всегда.
А когда двоих не стало – мы замкнулись, как створки раковины. Каждый в своём доме. Каждый в своём молчании. Я видела его иногда – утром, когда он уходил на работу. Он шёл по переулку с сумкой через плечо, в синей робе, и не смотрел по сторонам. Я стояла у окна на кухне с чашкой и провожала его взглядом. Но мне и в голову не приходило окликнуть. Горе – штука стыдная. Его хочется спрятать. Особенно от тех, кто понимает.
И вот – он шёл мимо моего окна.
Я стала наблюдать. Осторожно, из-за шторы, так, чтобы тень не выдала. Каждую ночь. Каждую ночь – в одно и то же время. Пятнадцать минут двенадцатого. Ни раньше, ни позже.
Он проходил мимо, иногда поднимал голову, иногда нет. Но всегда – мимо моего дома. Всегда – мимо этого окна.
И я поняла, что включаю свет уже не только для Виктора. Я включаю его для этого человека. Для тяжёлых шагов. Для гравия под ногами. Для того короткого мгновения, когда он поднимает голову и видит жёлтый квадрат на занавеске.
Я не могла объяснить, почему это стало важным. Было – и всё. Как дыхание – не думаешь о нём, но если остановить, станет невозможно.
Годы шли. Я вышла на пенсию – музыкальную школу закрыли на ремонт, а потом открыли, но без меня. Молодая директриса мягко намекнула, что им нужны преподаватели «с современным подходом». Я не стала спорить. Ушла тихо, как привыкла делать всё. Забрала со стола нотную тетрадь, карандаши и маленький метроном, который стоял у меня двадцать лет. Дома поставила его на полку в кухне. Он тикал, когда я его заводила, и этот звук был похож на часы. На те часы, которые отсчитывали десять минут двенадцатого.
Без работы дни стали длиннее. Утро тянулось в день, день – в вечер, вечер – в ночь. Я читала, готовила, ковырялась в палисаднике. Завела привычку гулять по берегу реки – тихо, одна, с термосом и хлебом для уток. Но всё это было ожиданием. Ожиданием десяти минут двенадцатого. Ожиданием четверти. Ожиданием шагов.
Дом требовал внимания. Крыша потекла – нашла мастеров. Забор покосился – починила через объявление. Палисадник разрастался, кусты щетинились колючками. Я ухаживала за ним, как за живым существом – разговаривала, подрезала, радовалась каждому цветку. Виктор считал шиповник сорняком и каждую весну грозился выкорчевать. Я не давала. Теперь некому было грозиться, и кусты заняли половину двора.
И каждую ночь – свет. И каждую ночь – шаги.
Я запоминала детали. Осенью он ходил в тёмной куртке, зимой – в тулупе. Весной шаги звучали иначе – мокрый гравий хрустел глуше. Летом он шёл в одной рубашке, и плечи казались ещё шире. Однажды, в сильный дождь, я думала – не придёт. Дождь лил стеной, вода бежала по переулку ручьями. Но ровно в четверть двенадцатого – шаги. Он шёл без зонта, в капюшоне, и хруст гравия тонул в шуме дождя, но я всё равно услышала. Он всегда приходил.
Лет через пять или шесть после начала он остановился. Не у калитки. Дальше, у фонаря на углу. Замер. Смотрел на окно. Минуту, может, две. Я замерла за занавеской и не дышала. Мне казалось – сейчас он подойдёт. Развернётся и сделает десять шагов до калитки.
Он не подошёл. Постоял – и пошёл дальше.
Я опустилась на стул. И поняла, что ждала этого. Ждала, что он подойдёт. И боялась – если бы он подошёл, мне пришлось бы что-то ответить. А я не знала – что.
Был ещё один раз. Года через три после того случая. Зима, снег лежал плотный, и шаги звучали по-другому – не хрустели, а скрипели. Он шёл медленнее обычного. И вдруг остановился прямо напротив моего забора. Не у фонаря, а здесь, в двух метрах от калитки. Я видела, как он стоит, засунув руки в карманы. Пар от дыхания поднимался белыми клубами.
Я подошла к окну ближе. Почти прижалась лбом к стеклу. И вдруг подумала – а что если выйти? Прямо сейчас. Спуститься, накинуть пальто, открыть дверь и сказать: «Здравствуйте, Геннадий. Зайдёте на чай?» По-человечески. Два одиноких соседа в зимнюю ночь. Ничего странного.
Но я не вышла. Стояла у окна, пока он не ушёл. И потом ещё долго не уходила – в тёмной комнате, с включённой лампой за спиной, и думала: почему я так цепляюсь за это молчание? Чего боюсь на самом деле?
Наверное, боялась, что слова всё испортят. Что разговор окажется обычным, бытовым, скучным. Что мы будем говорить о погоде, о ценах, о текущих трубах – и то, что было между нами, исчезнет. Оно держалось на тишине. На расстоянии. На том, что мы знали друг о друге всё и ничего одновременно. Он знал, что я здесь. Я знала, что он рядом. Этого хватало.
Или мне казалось, что хватало.
А может, я боялась другого. Того, что у этого молчания есть название. Что если назвать его вслух, придётся что-то с ним делать. Принять или отвергнуть. А я не была готова ни к тому, ни к другому. Проще было стоять у окна и смотреть на тёмный силуэт в зимнем переулке. Проще было оставаться в этих пяти минутах – между моими десятью и его пятнадцатью – и никуда из них не выходить.
***
Виктор был негромким, основательным, с привычкой читать газету от корки до корки. Инженер. Каждый вечер приходил ровно в шесть, вешал пиджак на крючок в прихожей и спрашивал: «Что у нас на ужин?» Не потому что ему было важно – а потому что это был его способ сказать: «Я дома, я здесь, мы вместе».
Двадцать два года мы прожили в этом доме. Детей не случилось – врачи объясняли, я кивала, Виктор молчал. Он никогда не упрекал. Просто однажды сказал: «Значит, будем вдвоём. Мне хватит». И мне хватило. Мы жили тихо, ровно, без крика и без скуки. По субботам он чинил что-нибудь в доме – полку, кран, карниз – а я пекла шарлотку, и весь дом пах яблоками и корицей. По воскресеньям ходили на рынок – он нёс сумки, я выбирала. Вечерами сидели на веранде: он с газетой, я с вязанием. Иногда молчали по часу и не замечали. Это было хорошее молчание. Молчание двоих, которым не нужны слова, чтобы быть вместе.
Теперь я знала два вида молчания. То, которое наполняет. И то, которое опустошает. Первое умерло вместе с Виктором. Второе поселилось в доме и не уходило.
А потом Виктора не стало, и мне перестало хватать всего. Тишины. Утра. Вечера. Даже воздуха.
Свет стал моим разговором. С Виктором – потому что лампа принадлежала его матери. С домом – потому что он не должен был стоять тёмным. И с человеком за окном – потому что он единственный знал, что я здесь.
Иногда я думала – знает ли он, что я смотрю? Понимает ли, что его шаги для меня – то же, что мой свет для него? И ведь ровно в то же время. Ни раньше, ни позже. Это не было случайностью.
Лариса не унималась. Через неделю после первого разговора подкараулила меня у калитки – деревянной, рассохшейся, со щеколдой, которая давно разболталась.
– Я видела, – сказала она вполголоса, будто мы обсуждали государственную тайну. – Мужик ходит. Каждую ночь. Это же Генка?
– Лариса.
– Что – Лариса? Я же вижу! Он мимо твоего дома, а ты свет жжёшь. Это уже четырнадцать лет так?
Я посмотрела ей в глаза. Лариса была хорошим человеком. Любопытным, громким, иногда невыносимым – но хорошим. И она не сплетничала. Просто не понимала, зачем молчать, когда можно спросить.
– Да, – сказала я. – Четырнадцать лет.
– И вы ни разу не поговорили?
– Ни разу.
– Зин, ты с ума сошла?
Я пожала плечами. Может, и сошла. Но это был мой способ не сойти.
***
Я заболела в среду. Нет, во вторник. Точно – во вторник, в понедельник стирала бельё на улице и промокла до нитки. Небо было серым, обещали дождь, но я решила – успею. Не успела. Дождь хлынул, пока я развешивала простыни, и пока сняла всё и затащила в дом, промокла так, что с подола текло на пол.
К вечеру начало знобить. К ночи поднялась температура. Я лежала под двумя одеялами и не могла согреться. Зубы стучали. Перед глазами плыло.
Я лежала в спальне на первом этаже и смотрела на потолок. За окном ветер качал ветки яблони – тени ходили по стене, как маятники. Стрелки часов ползли к одиннадцати. Потом к десяти минутам двенадцатого. И я поняла, что не встану.
Ноги не держали. Голова кружилась так, что стены поехали в сторону. Я попыталась сесть – мир качнулся, и я упала обратно на подушку.
Свет наверху не загорелся. Впервые за все эти годы.
Я лежала и думала – он пройдёт мимо и увидит тёмное окно. Что он подумает? Что я уехала, что мне надоело, что я забыла?
Или – что меня больше нет?
Эта мысль была странно болезненной. Не потому, что я боялась. А потому, что мне было важно, чтобы он не думал так. Мне было важно, чтобы кто-то в этом переулке знал – Зинаида жива. Зинаида здесь. Просто не смогла подняться на второй этаж.
Я попробовала ещё раз. Повернулась на бок, спустила ноги на пол. Пол обжёг холодом. Оттолкнулась от подушки локтем – и комната завертелась. Тошнота подкатила к горлу. Не встану.
Стрелки показали четверть двенадцатого. Я прислушалась. Тишина. Ни шагов, ни хруста. Может, он уже прошёл? Может, я пропустила?
Или он увидел тёмное окно и решил – всё, конец?
Я закрыла глаза. Жар пульсировал в висках. Мысли путались – Виктор в кресле, Тамарины похороны, свет в окне, шаги по гравию. Всё смешалось в горячечную кашу, и я уже не понимала – сплю или нет.
А потом раздался стук.
Не в дверь спальни – в дверь дома. Входную. Глухой, тяжёлый, тремя костяшками. Так стучат люди, которые не привыкли стучать в чужие двери.
Я замерла.
Стук повторился. И голос – низкий, с хрипотцой, будто он не говорил сутки:
– Зинаида?
Это был первый раз за всё время, когда я услышала его голос. Хотя нет – я слышала его и раньше, давно, когда Виктор и Тамара были живы. Но тогда он был другим. Обычным. Голос соседа, который здоровается через забор. А сейчас в нём было что-то, от чего у меня сжалось горло.
Тревога. Не за себя – за меня.
Я кое-как спустила ноги с кровати. Пол был ледяным. Накинула халат – он висел на спинке стула, я почти промахнулась мимо рукава. Дошла до прихожей, держась за стену. Один раз чуть не упала – нога поехала по половице, я схватилась за дверной косяк и простояла так секунд пять, пока пол перестал качаться.
Открыла дверь.
Он стоял на крыльце. Три ступеньки вниз – и переулок, тёмный, тихий. Фонарь на углу бросал на него свет. Тяжёлые плечи. Рабочая куртка. Левая нога чуть впереди правой. Лицо – резкое, обветренное, с глубокими складками от носа к губам. Ему было под шестьдесят, и выглядел он на каждый свой год. Но глаза были живые, внимательные, и в них я увидела то, чего не ожидала: страх. Настоящий, неприкрытый страх. Он боялся, что я не открою. Что за дверью – пусто. Что свет не горит, потому что некому его включить.
Мы оказались друг напротив друга – впервые за все эти годы ближе, чем на расстоянии занавески. Я в халате, босиком, с температурой. Он – в куртке, с замёрзшими руками, которые он машинально потирал друг о друга.
– Свет, – сказал он. – Не горит.
Два слова. После стольких лет.
Я прислонилась к дверному косяку, потому что стоять было тяжело, и сказала:
– Заболела.
Что-то в его лице изменилось. Плечи чуть опустились. Он смотрел на меня – жива ли. Ему нужно было увидеть это своими глазами.
– Врача вызвала?
– Нет ещё.
– Температура?
– Высокая. Не мерила.
– Аспирин есть?
– Где-то был. В аптечке.
Он помолчал. Потом сказал:
– Я утром зайду.
Развернулся и ушёл. Шаги по гравию – тяжёлые, ровные, знакомые. Но в этот раз они уходили не мимо. Они уходили от моего крыльца.
Я закрыла дверь и прижалась к ней спиной.
Руки тряслись. Не от температуры. От чего-то другого, чему я не могла подобрать слова.
Потом добрела до кровати и легла. И только тогда подумала: он знал моё имя. Конечно, знал – мы же соседи. Но когда он произнёс его – «Зинаида» – это прозвучало так, будто он говорил его про себя все эти годы. Будто оно было отрепетировано. Не для разговора – для тишины.
***
Он пришёл утром. Рано – я ещё не вставала. Услышала стук – тот же, тремя костяшками – и снова поднялась. За ночь стало чуть легче, но ноги всё ещё подгибались. За окном было серо. Дождь прекратился, но небо висело низко, давило.
На крыльце стоял Геннадий с кастрюлей. Обычной, алюминиевой, с чёрной ручкой. Кастрюля была завёрнута в полотенце, чтобы не остыла.
– Бульон, – сказал он. – Куриный.
Я не знала, что ответить. Столько лет молчания – и куриный бульон. Это было так нелепо и так правильно одновременно, что я чуть не расплакалась. Проглотила комок и сказала:
– Спасибо.
И отступила в сторону, пропуская его в дом.
Он вошёл. Снял ботинки у порога – носок к носку, ровно. Прошёл на кухню – точно бывал здесь раньше. Поставил кастрюлю на плиту. Зажёг конфорку, повернул ручку до нужного деления – не слишком сильно, чтобы не пригорело. И только тогда оглядел кухню.
Я видела, как он разглядывает. Не жадно, не с любопытством – с тем осторожным вниманием, с каким смотрят на место, которое долго представляли и наконец увидели. Его взгляд скользнул по жёлтым шторам, по часам на стене, по фотографии Виктора в рамке на полке. На фотографии он остановился дольше. Виктор на ней был молодой, в белой рубашке, с чуть прищуренными глазами – это я сняла его лет двадцать назад, на даче у его сестры. Геннадий посмотрел, потом отвёл глаза. Не резко – мягко, будто отпускал.
Потом его взгляд прошёлся по кухне – по разделочной доске на крюке, по банкам с крупой на полке, по маленькому метроному, который стоял рядом с сахарницей. Он не спросил, зачем на кухне метроном. Отметил и запомнил. Мне потом показалось, что он запоминал всё. Складывал в голове картину – какой я живу, как устроен мой дом, чем дышу. За пять минут на кухне он узнал обо мне больше, чем за годы у окна.
– Тебе лежать надо, – сказал он.
– Я уже встала.
– Зинаида.
Одно слово. Но в нём было столько, что я послушалась. Вернулась в спальню, легла. Слышала, как он возится на кухне. Звякнула ложка. Зашумел чайник. Стукнула дверца шкафа – он искал чашку. Нашёл не сразу – открыл два шкафчика, прежде чем угадал. Потом что-то звякнуло и рассыпалось – глухой стук, осколки. Тишина. И его голос, виноватый, негромкий: «Извини». Я крикнула из спальни – ничего, не страшно.
Потом, когда он принёс бульон, увидела: на полке не хватало старого блюдца с отколотым краем. Он стоял в дверях, большой, чуть растерянный. Обычные звуки – но в моём доме они уже давно звучали только от меня. А теперь кто-то другой ходил по моей кухне. Кто-то, чьи шаги я слушала ночами. И от этой мысли мне стало так странно и так тепло, что я чуть не уснула.
Он принёс бульон в кружке. Поставил на тумбочку рядом с кроватью. Положил ложку рядом.
– Пей, – сказал. – Горячий.
– А ты?
– Мне на работу к восьми. Вечером зайду.
И ушёл. Я даже не успела ничего спросить. Бульон был наваристый, с укропом и мелкой лапшой. Вкус был простой, честный – так готовят люди, которые не умеют хитрить даже на кухне. Я выпила всю кружку и только потом подумала – он это сам варил. Утром. Для меня. Значит, встал часа в четыре, не позже. Купил курицу – или она была у него, он же один, наверняка покупает еду впрок. Поставил варить, нарезал овощи, дождался, пока будет готово, перелил в кастрюлю, завернул в полотенце и принёс. Всё это – молча, без предупреждения, без вопросов. Для него это было очевидно. Другого варианта не существовало.
Вечером он пришёл снова. Принёс хлеб – свежий, ещё тёплый, из пекарни на углу. И починил щеколду на калитке – я слышала, как он стучит молотком во дворе. Не спрашивая, не предупреждая. Увидел, что сломано, и исправил. Когда я вышла на кухню попить воды, увидела, что он вымыл мою посуду. В раковине – ни тарелки. Губка лежала на краю, отжатая досуха.
Он приходил четыре дня подряд. Утром и вечером.
На второй день принёс картошку в пакете. Молча зашёл на кухню, вымыл, порезал, поставил варить. Я стояла в дверях спальни и смотрела, как этот большой человек орудует ножом на моей разделочной доске. Доска была маленькая, а руки у него – как два совка. Но резал ровно, аккуратно. Привычка. Человек, который много лет готовил себе сам.
– Ты не обязан, – сказала я.
– Знаю, – ответил он. И продолжил чистить морковь.
Я вернулась в кровать и лежала, слушая звуки чужой заботы. Бульканье воды. Стук ножа. Скрежет стула по полу. Эти звуки были другими – не моими. Тяжелее, увереннее. Мужские звуки в женском доме. И от них становилось легче дышать.
Вечером он заменил перегоревшую лампочку в прихожей. Я бы сама справилась – стремянка стоит в чулане – но он увидел и полез. Без стремянки. Вытянул руку. Ему хватало роста. Потом проверил вторую лампочку – в коридоре – и её тоже заменил, хотя она ещё работала.
– Скоро перегорит, – сказал он. – Мигает.
Я не заметила, что она мигает. А он заметил. За минуту в чужом доме.
На третий день я встала сама, дошла до кухни. Он уже был там. Дверь оказалась незапертой – я с вечера забыла повернуть замок, а может, и не забыла.
– Петли подтяну, – сказал он, кивнув на входную дверь. – Скрипят.
– Они всегда скрипели.
– Вот и подтяну.
– Тебе хоть чаю налить?
– После.
Он вынес мусор. Проверил батареи – одна в коридоре чуть подтекала, он обмотал тряпкой, сказал, что придёт с ключом. Потом заглянул во двор, увидел, что одна ветка шиповника треснула от ветра, и обрезал её секатором. Моим секатором. Тем самым, который цапнул меня за рукав. В его руках секатор выглядел несерьёзно – маленький, с розовыми ручками. Но обрезал он точно, под углом, как нужно. Срезанную ветку положил в кучу у забора, а не бросил, как сделал бы на своём участке.
Я наблюдала из окна кухни. Он двигался по моему двору уверенно, но бережно – как по чужой территории, которую уважают. Подобрал упавший цветочный горшок, поставил обратно на подоконник веранды. Заправил провисший край шланга за крюк на стене.
Всё молча. Будто он делал это всегда.
Лариса, конечно, засекла его выходы и входы. На третий вечер позвонила.
– Зин, он у тебя живёт, что ли?
– Лариса, я болею. Он помогает.
– Столько лет молчали, а тут – суп, лампочки. Ты хоть понимаешь, что происходит?
Я понимала. Наверное, понимала лучше, чем кто-либо. Но объяснить это было невозможно. Как объяснить, что годы тишины – это не пустота, а разговор? Что мы уже всё друг другу сказали – светом и шагами? И что суп и лампочки – это просто продолжение. Следующие слова. Те, которые наконец произнесли вслух.
– Лар, – сказала я. – Я потом расскажу. Хорошо?
– Ладно. Но ты мне должна.
На четвёртый день он принёс мёд – в литровой банке, густой, тёмный, с рынка. И лекарства из аптеки – порошки от простуды, витамины, пастилки для горла. Я попыталась отдать деньги. Он посмотрел на купюры в моей руке так, что я сама убрала ладонь.
В тот же вечер он сидел на табуретке в прихожей и подтягивал петли на входной двери. Я стояла в дверях кухни и наблюдала. Отвёртка в его руках казалась игрушечной – пальцы толстые, привыкшие к разводным ключам. Но работал точно, без лишних движений. Дверь перестала скрипеть. Он открыл её и закрыл три раза, проверяя.
– Геннадий, – сказала я.
Он не обернулся. Докрутил последний шуруп.
– Зачем ты это делаешь?
Он встал, проверил дверь ещё раз – открыл, закрыл, кивнул сам себе.
– А ты зачем свет включала? – спросил он.
Тихо, буднично. Но я поняла – это не вопрос. Это ответ. Потому что ответ на оба вопроса был одним и тем же.
Он убрал отвёртку в карман и пошёл к выходу. На крыльце остановился, посмотрел на окно наверху.
– Включишь? – спросил он негромко.
– Включу.
И в ту ночь впервые за дни болезни поднялась наверх. Ноги дрожали, но держали. Нащупала выключатель. Щёлк – и тёплый квадрат лёг на занавеску. Я подошла к окну и встала сбоку, как всегда. И ждала. Четверть двенадцатого – шаги. Он шёл по переулку, как всегда. Но когда поравнялся с моим домом – поднял голову. Не на секунду, как обычно. Надолго. Посмотрел на свет, кивнул – едва заметно – и пошёл дальше.
Я улыбалась у окна. Впервые за много дней.
Я поправлялась медленно. Но каждое утро вставала чуть твёрже – и не только от бульона.
На пятый день я уже сидела на кухне, когда он пришёл. Волосы вымыла, причесалась, даже нашла чистую кофту – ту, бордовую, которую надевала по праздникам. Зачем – не знаю. Он же не на праздник пришёл. Но мне было важно выглядеть человеком, а не больной.
Впервые мы оказались не «больная и помощник», а просто два человека за одним столом. Он это тоже почувствовал – сел не на край стула, как раньше, а откинулся, расправил плечи. Занял пространство. Разрешил себе здесь быть.
Я налила чай. Он сел напротив.
– Сахар? – спросила я.
– Нет. Я без сахара.
– Виктор тоже пил без сахара. А я – с двумя ложками.
Он чуть усмехнулся. Первая усмешка за все эти дни.
И мы молчали – но это было другое молчание. Не то, которое длилось годами. Живое. Как пауза между фразами, а не между жизнями.
– Ты каждую ночь ходишь, – сказала я. Не спросила – сказала. Это не был вопрос.
Он кивнул.
– Давно.
– Я знаю.
Он обхватил чашку обеими руками. Пар поднимался тонкой струйкой.
– Я начал после Тамары, – сказал он. И это было первое имя, произнесённое вслух. Тамара. Его жена. – Не мог спать. Ложился – и лежал. Потолок белый, стены белые, тишина. Как в больнице. Через неделю начал выходить. Просто ходить. По переулку, вокруг квартала, вдоль реки. Без цели. Чтобы устать.
Он помолчал. Потёр переносицу большим пальцем.
– Тамара долго болела, – сказал он. – Полгода. Я не говорил никому – она просила. Ходил на работу, возвращался, кормил, менял бельё, сидел рядом до ночи. Она худела на глазах. В последний месяц уже не вставала. А я каждый раз заходил в комнату и ожидал увидеть её прежнюю. Ту, которая пироги пекла и смеялась так, что собака соседская лаяла. Но видел другую. И не мог к этому привыкнуть.
Я слушала. Он говорил медленно, с паузами, будто слова давались ему с трудом – не от волнения, а от непривычки. Он на самом деле почти ни с кем не разговаривал. На работе – инструкции, давления, диаметры. Дома – тишина. Он столько лет молчал, что слова выходили из него с усилием, как вода из ржавого крана – сначала рывками, потом ровнее.
– После неё я стал другим, – продолжил он. – Как будто внутри перегорело. Знаешь, бывают лампочки – горят-горят, а потом щёлк, и темно. Вот так.
Он отпил чай.
– Потом заметил свет. В твоём окне. Наверху.
Он замолчал. Крутил чашку в руках – медленно, по часовой стрелке.
– Я не знал, что это ты, – продолжил. – Не сразу. Просто видел окно. И мне стало спокойнее. Шёл по тёмному переулку – и вдруг свет. Как будто кто-то ещё не спит. Кто-то ещё здесь. Не я один.
– Когда узнал, что это мой дом?
– Через пару недель узнал палисадник, шиповник, калитку. И подумал – Зинаида. Та самая. Тоже одна.
Он произнёс это так просто – «тоже одна» – что я отвернулась к окну. Простые слова иногда бьют сильнее громких.
– Я хотел подойти, – сказал он. – Тогда, в самом начале. Думал – постучу, спрошу, как дела. Нормально. По-соседски. Но не смог.
– Почему?
– Боялся, что свет погаснет.
Я посмотрела на него. Он смотрел в чай.
– Если бы я подошёл – ты бы поняла, что я хожу мимо каждую ночь. Подумала бы чёрт знает что. Перестала бы включать. И всё. Темно.
Он сжал чашку обеими руками, будто она могла удержать его на месте.
– Я без этого света не мог, – сказал он тише. – Понимаешь? Без него ночь была – просто ночь. Пустая, чёрная, бессмысленная. А с ним – другая. С ним было ради чего выйти из дома. Ради чего пройти по переулку. Ради чего вернуться и лечь. Потому что я знал – завтра будет то же самое. Свет будет гореть. И значит – не всё пропало.
У меня перехватило дыхание. Не от болезни. От того, что он сказал.
Он боялся потерять единственное, что у него было – этот свет в окне.
– А я боялась выйти, – сказала я. – Думала – если заговорю, ты перестанешь ходить. Обойдёшь дом другой дорогой. И тогда я буду включать свет в пустоту.
Он поднял голову. Впервые за весь разговор посмотрел мне в глаза. Серые. С мелкой сеткой красных прожилок от недосыпа. Но живые.
– Мы оба боялись одного и того же, – сказал он.
– Выходит, что так.
Пауза. Чай остывал. За окном темнело. Фонарь на углу зажёгся – мигнул три раза и загорелся ровно. В его свете переулок стал другим – не тёмным и пустым, а тихим и уютным.
– Геннадий, – сказала я. – Почему ты ходишь именно в четверть двенадцатого? Не раньше, не позже?
Он поставил кружку. Провёл ладонью по столу – разгладил невидимую складку. Или собирался с силами.
– В четверть двенадцатого ночи Тамары не стало, – сказал он. – Я сидел рядом. Держал за руку. Она открыла глаза, посмотрела на меня – и всё.
Он остановился. Сглотнул.
– Я каждую ночь в это время просыпался. Автоматически. Как будильник, который невозможно выключить. Сначала лежал. Потом стал выходить. Ходил именно в это время – в это время не мог быть дома. Понимаешь? Стены давили. Четверть двенадцатого – и стены начинали давить.
Я понимала. Я понимала так хорошо, что не могла говорить. У меня было то же самое. Десять минут двенадцатого – и тишина в доме становилась невыносимой. И единственный способ это выдержать – встать, подняться наверх и включить свет.
Мы столько лет несли одно и то же горе. В одно и то же время. На расстоянии двух домов. Он – по одну сторону переулка, я – по другую. Он выходил – я включала.
– А ты? – спросил он тихо. – Почему свет – в десять минут?
Мне нужно было вдохнуть, набрать воздуха и сказать.
– Виктор умер в десять минут двенадцатого, – сказала я. – Зимой. Я вошла в комнату, посмотрела на часы. Десять минут.
Тишина.
Настоящая, полная тишина. Ни ветра, ни машин, ни скрипа половиц. Только часы на стене – тик-тик-тик.
Он смотрел на меня. Я смотрела на него. И я видела, как до него доходит. Медленно, как рассвет. Как он складывает. Десять минут – и пятнадцать минут. Пять минут разницы. Я включала свет, потому что в это время ушёл мой муж. Он выходил из дома, потому что в это время ушла его жена.
Мы не знали. Все эти годы – не знали.
Комната стала другой. Или мне так показалось. Свет из окна упал на стол по-другому, тени легли иначе. Я смотрела на его руки – большие, с мозолями – и думала о том, что эти руки каждую ночь закрывали дверь его дома ровно в то время, когда я поднималась по лестнице. Он выходил – я включала. Он шёл – я стояла у окна. Два горя, совпавших по часам.
– Пять минут, – сказал он наконец. Голос был хриплым.
Я кивнула.
– Столько лет, – выдохнул он. – И всего пять минут.
Он протянул руку через стол. Большую, с широкой ладонью, с мозолями на подушечках пальцев. Не для пожатия – протянул. И я положила свою поверх – с потрескавшейся кожей на костяшках.
Мы сидели так, пока не стемнело окончательно.
Потом он встал. Вымыл кружки – не спрашивая, где сушилка. Поставил их рядом на полотенце. Две кружки. Рядом. В доме, где больше десяти лет стояла только одна.
– Я пойду, – сказал он. – Тебе отдыхать надо.
На крыльце остановился.
– Свет включишь?
– Включу.
Он ушёл. А я стояла и слушала его шаги по дорожке. По гравию. Мимо палисадника. Щёлкнула калитка. И шаги пошли дальше – по переулку, в сторону его дома.
Я тут же поднялась наверх и включила лампу.
***
Лариса пришла на следующее утро. С банкой солёных огурцов и тысячей вопросов.
– Ну? – сказала она с порога. – Рассказывай.
Я поставила чайник. Она села за стол и уставилась на меня – допрос, не иначе.
– Генка к тебе ходит.
– Ходил. Помогал, пока болела.
– И?
– И всё.
Лариса прищурилась. Она умела прищуриваться так, что становилось ясно – «и всё» ей недостаточно.
– Зин, – сказала она тише. – Я не сплетничать. Ты знаешь. Просто скажи – у вас что-то?..
– Лар, мне под шестьдесят. И ему столько же. Мы не подростки.
– Вот именно. Подростки дурачатся. А вы столько лет свет жгли и мимо ходили. Это посерьёзнее будет.
Она взяла чай и помолчала – ненадолго, потому что Лариса долго молчать не умела.
– Он хороший мужик, – сказала она. – Тамару любил. После неё – один, никого не водил. На работу ходит, двор в порядке, не пьёт. Таких поискать.
– Я не ищу.
– А может, и не надо искать. Может, оно само нашлось.
Я посмотрела в окно. За стеклом раскачивался шиповник. Колючий, неуступчивый, но каждый июнь покрывался мелкими розовыми цветами.
– Лар, – сказала я. – Он каждую ночь выходит из дома ровно в то время, когда умерла Тамара. А я включаю свет в то время, когда умер Виктор. Пять минут разницы. Мы не знали. До вчерашнего дня – не знали.
Лариса медленно опустила чашку на стол. Рот у неё приоткрылся.
– Матерь божья, – прошептала она.
И впервые за всё время, что я её знала, не нашла, что добавить. Сидела и смотрела на меня. Потом встала, обошла стол и обняла. Крепко, по-бабьи, прижав мою голову к своему плечу. Пахло от неё хозяйственным мылом и укропом. Я не стала сопротивляться.
Мы допили чай. Лариса ушла, но на пороге обернулась.
– Зин, ты его не отпускай. Слышишь?
– Лар, он мне не принадлежит.
– Дура ты, Зинка. Четырнадцать лет он к тебе ходил. Каждую ночь. Это не принадлежит – это уже судьба.
Я кивнула. Закрыла дверь. И весь день ходила по дому, трогая вещи, которые он чинил. Петли, которые больше не скрипели. Щеколду на калитке, которая щёлкала как новая. Он оставил следы по всему дому. Незаметные, бытовые.
***
В тот вечер я поднялась наверх. Лампа стояла на подоконнике – старая, с тканевым абажуром. Абажур выцвел за годы, стал из бежевого почти белым, бахрома по краю кое-где истрепалась. Но свет давала тот же – тёплый, густой, надёжный.
Я провела пальцем по абажуру. Ткань была мягкой от времени. Столько ночей эта лампа горела. Столько раз я поднималась по этой лестнице и нащупывала выключатель.
Включила. Квадрат света лёг на занавеску.
Калитка была открыта. Днём я выходила подрезать шиповник и не стала закрывать. Может, забыла. А может, и нет.
Я спустилась, накинула пальто и вышла на крыльцо. Было холодно, но тихо. Звёзды стояли мелкие, колючие. Переулок спал. Где-то далеко лаяла собака – лениво, без злости, просто чтобы обозначить себя в ночи.
Я села на верхнюю ступеньку. Дерево было холодным, но мне было всё равно.
Без десяти двенадцать.
Десять минут. Виктор. Я закрыла глаза и подумала о нём. О газете на полу. Об очках на кончике носа. О «что у нас на ужин?» О субботней шарлотке. О том, как он смеялся – редко, негромко, но если начинал, то долго не мог остановиться.
Боль давно перестала быть острой. Она стала тёплой, привычной, как старая шаль. Я носила её на плечах и не замечала. Но она была. И будет.
Свет горел наверху – я видела его отражение в оконных стёклах напротив. Жёлтое, неровное, живое.
Четверть двенадцатого.
Шаги. Тяжёлые, ровные, с хрустом по гравию. Левая нога чуть шире. Я знала этот ритм наизусть, как знают любимую мелодию – не нотами, а всем телом.
Он дошёл до забора. И остановился. Раньше – проходил мимо. А сейчас – у калитки.
Она была открыта.
Я сидела на крыльце. Он стоял там, в тёмном, в своей рабочей куртке. Я не видела его лица, только силуэт. Но знала – он смотрит на свет. И на меня.
– Зина, – сказал он. Не Зинаида. Зина. Впервые.
– Заходи, – ответила я. – Чайник ещё горячий.
Он вошёл через калитку. Не торопясь. Шаги по дорожке – те же, знакомые. Но теперь они шли не мимо. Они шли ко мне.
Поднялся по ступенькам. Встал рядом. Пахнуло холодным воздухом, железом и мылом.
Мы вошли в дом. Калитка осталась открытой.
На кухне я достала две кружки – те самые, которые он утром поставил рядом на полотенце.
– Тебе крепкий? – спросила я.
– Как обычно, – ответил он.
И мы оба замерли. «Как обычно». Будто он пил чай на моей кухне годами. Будто это было привычкой, а не первым разом.
Он сел на свой стул – тот, на котором сидел все эти дни. Я – на свой. Чайник зашумел. За окном была ночь, и переулок был пуст, и фонарь на углу горел ровно, без мигания.
Я достала мёд – тот самый, который он принёс. Густой, тёмный. Положила ложку на блюдце. Он взял мёд, повертел банку в руках, усмехнулся.
– Гречишный, – сказал. – Продавщица на рынке сказала – от любой болезни.
– Помогло.
– Вот и хорошо.
Мы пили чай. Говорили мало, но каждое слово было на месте.
– На работе трубу прорвало, – сказал он. – В подвале школы. Полдня откачивали.
– Серьёзно?
– Труба старая. Давно менять надо было. А у них денег нет.
– А ты?
– А я починил. Как всегда.
Я улыбнулась.
– Шиповник рано зацвёл в этом году, – сказала я. – Ещё май, а уже бутоны.
– Я видел. Когда ветку обрезал.
– Тебе не жалко было?
– Та треснутая всё равно засохла бы. Зато остальным больше света.
Он говорил о шиповнике, но я слышала другое.
А наверху горел свет. Тёплый. Тихий.
Спасибо, что дочитали до конца! Поставьте лайк и подпишитесь, чтобы мы не потерялись ❤️
Рекомендуем к прочтению: