– Мам, ты серьёзно?
Я стояла посреди её кухни и держала в руках открытку. Розовую, с золотыми буквами: «Приглашаем на торжество». Внутри – дата, ресторан, дресс-код. И два имени: Галина и Николай.
Мама была у плиты, мешала что-то в кастрюле. Спина прямая, плечи чуть приподняты. Она ждала этой реакции.
– Серьёзно, – сказала она, не оборачиваясь.
Папа умер давно. Мама жила одна в этой квартире, где всё осталось на своих местах: его тапки у двери, кружка на верхней полке, фотография на комоде в спальне. Я приезжала каждую субботу. Привозила продукты, возила к врачам, звонила каждый вечер. Пятьсот двадцать суббот подряд. И мне казалось, что так будет всегда. Что мы – я, мама и память о папе – останемся втроём.
А тут – Николай. Сосед по даче. Шестьдесят два года, бывший инженер, вдовец. Пять лет он чинил маме забор, возил саженцы, привозил рыбу с утренней рыбалки. Я думала – добрый сосед. Мало ли таких.
Я положила открытку на стол.
– Мам, папа умер десять лет назад. Ты что, забыла?
Она обернулась. Глаза сухие. Спокойные.
– Именно потому, что помню. Десять лет, Ира. Не десять дней.
Я хотела сказать что-то ещё. Но она уже отвернулась к плите. И я поняла – она решила. Без меня.
По дороге домой я набрала сестру Лену. Она живёт в Краснодаре, приезжает раз в год. Мама у неё – телефонный разговор по воскресеньям и перевод на карту раз в квартал. Не она возила маму на обследования, когда три года назад нашли кисту. Не она сидела в очереди в поликлинику по четыре часа. Не она.
– Лен, мама замуж собралась.
Пауза.
– За Николая? Ну наконец-то.
Я чуть не выронила телефон.
– Ты знала?!
– Мама мне ещё в сентябре сказала. Я думала, тебе тоже.
Сентябрь. Четыре месяца назад. Мама рассказала Лене – и не рассказала мне, которая рядом каждую неделю.
Руки на руле стали влажными. Я включила печку, хотя в машине было тепло.
***
Через неделю мама попросила помочь перебрать вещи в сарае на даче – Николай хотел сделать там мастерскую. Его мастерскую. В папином сарае, где до сих пор висел папин фартук на гвозде и стояла банка с гвоздями, подписанная его почерком.
Николай встретил меня у калитки. Улыбается, руку протянул.
– Ирочка, спасибо, что приехала. Мы тут ремонт затеяли, одним не справиться.
Я пожала ему руку. Короткая, сухая ладонь с мозолями.
– Здравствуйте, – и ничего больше.
Мама уже разложила вещи по кучкам: оставить, отдать соседям, на выброс. Папин верстак – «оставить». Но его ящик с инструментами – нет.
– Мам, – я подняла ящик, тяжёлый, деревянный, с обитыми жестью углами, – это же папин. Он его сам делал.
– Коля свой привезёт. Этот тяжёлый, неудобно.
Коля. Она называла его Коля.
Мы вышли за сарай. Я говорила тихо, чтобы Николай не слышал.
– Ты его вещи выбрасываешь. Папины вещи.
– Я не выбрасываю. Переношу в кладовку.
– В кладовку. Чтобы Николай свои поставил. Мам, папа этот сарай строил своими руками. Три лета подряд.
– Я знаю. Я краску покупала.
– И тебе не больно?
Мама посмотрела на меня. Долго.
– Мне было больно десять лет, Ира. Каждый день. Ты не видела, потому что я улыбалась, когда ты приезжала. Но мне хватит.
Она ушла обратно в сарай. К Николаю.
Я стояла одна на участке. Вокруг яблони, которые сажал папа. И забор, который чинил Николай. Новый – ровный, крепкий, из свежих досок. Папин давно сгнил. Я это знала. Но принять не могла.
Вечером я заехала к маме в квартиру – забрать куртку. Мамы не было. В прихожей на вешалке висела мужская куртка. Тёмно-синяя, с капюшоном. Не папина. Рядом – мужские ботинки, сорок третий размер. Папа носил сорок пятый.
Ботинки у стены, носами вперёд. Как будто всегда тут были.
Я схватила свою куртку и вышла. Лифт ждать не стала – сбежала по лестнице. Восемь этажей.
Через два дня мама позвонила.
– Ира, мне нужно платье. Поедешь со мной выбирать?
Платье. Свадебное платье для шестидесятилетней женщины.
– Мам, тебе не кажется, что это всё – немного смешно?
В трубке – ничего. Я ждала.
– Что именно смешно, Ира?
– Свадьба. В шестьдесят лет. Платье, ресторан, гости. Люди будут странно смотреть.
– Какие люди?
– Соседи. Родственники. Тётя Валя, дядя Гриша.
– Тётя Валя уже подарок купила. Дядя Гриша тост написал. Все рады, Ира. Кроме тебя.
Она повесила трубку. Впервые в жизни мама повесила трубку первой.
На следующий день позвонила Лена.
– Мама плакала, Ира. Первый раз за десять лет хочет что-то для себя – а ты ей говоришь, что это смешно.
Я сидела на кухне и грызла ноготь. Привычка из детства.
– Лен, ты не понимаешь. Ты далеко. Ты не видишь, как она меняется. Его ботинки уже в прихожей стоят. Его куртка – на папином крючке.
– Папин крючок, – повторила Лена. – Ира, это крючок. Металлический крючок на стене. Он ничей.
Я положила трубку. В квартире ни звука. Серёжа смотрел футбол. Дети спали. Мне тридцать восемь, и я сижу на кухне и злюсь на маму за то, что она хочет быть счастливой.
Я набрала маме. Она взяла после пятого гудка.
– Мам, прости. Поеду с тобой за платьем.
– Хорошо, – голос ровный, без радости.
***
В субботу мы объездили четыре магазина. Три часа, двенадцать платьев. В третьем магазине мама вышла в тёмно-бордовом – прямое, до колен, с кружевными рукавами. Она выглядела красивой. Не как мама, а как женщина, у которой горят глаза.
Я вспомнила, когда видела её такой в последний раз. Лет пятнадцать назад, на годовщине с папой. Она тогда надела синее платье и серьги, которые он подарил. Смеялась весь вечер.
– Ну как? – спросила она.
– Красиво.
Она улыбнулась. Первая настоящая улыбка за последний месяц.
На кассе платье стоило девятнадцать тысяч. Я перехватила мамину руку с картой.
– Я оплачу.
– Не надо.
– Мам, я хочу.
Она кивнула. И я заплатила.
По дороге мама вдруг сказала:
– Ира, мне нужно кое-что тебе рассказать. Про папу.
У меня сжался живот.
– Перед больницей он отдал мне конверт. Запечатанный. Сказал: «Откроешь через десять лет». Я открыла в прошлом году.
– Что там?
– Деньги на дорогу – старая купюра, ещё та, прежняя. И записка. Он написал: «Поезжай с Колей в Калининград. Я не сержусь».
Я затормозила посреди дороги. За мной загудели.
– Что?!
– Папа знал. Они с Колей дружили. Папа говорил мне ещё до болезни: «Коля хороший человек. Если что – он присмотрит». Я тогда закричала, что не хочу слушать. А он засмеялся и сказал – это не для сейчас, это на потом.
Я смотрела на дорогу и не могла тронуться. Папа знал. Не просто знал – благословил. Заранее, за десять лет. Написал записку, вложил деньги на дорогу. Устроил всё – тихо, основательно, как он всегда делал.
– Раньше не могла сказать? – голос хриплый.
– Боялась, что решишь – я придумала. Ты же мне не веришь сейчас. Как бы поверила без доказательства?
Мы ехали молча. Мне нужно было увидеть этот конверт. Потому что я ей не поверила. Мама могла соврать – так я себе сказала. Выдумать записку, чтобы я перестала спорить. Сочинить.
На следующий день, пока мама была у врача, я пришла к ней. Нижний ящик комода, под стопкой постельного белья. Я знала, где она хранит важные вещи.
Конверт. Пожелтевший, с папиным почерком: «Галя. Открыть через 10 лет». Ровный, чертёжный, инженерный – я знала каждую завитушку.
Внутри – пятитысячная купюра, старая, потёртая на сгибах. И записка на тетрадном листе в клетку.
«Галя. Если ты это читаешь – значит, прошло десять лет и я не ошибся: ты сильная. Но хватит. Ты своё отгоревала. Купи два билета до Калининграда, туда, где мы гуляли по набережной и ты потеряла зонтик. Поезжай с Колей. Он хороший человек, и он тебя давно любит. Я не сержусь. Мне спокойно. Живи. Деньги на дорогу – в конверте. Твой Виктор».
Я перечитала три раза. Буквы расплывались – плакала. Почерк папин, подделать невозможно.
Я сидела на полу у комода, записка в кулаке. Папа знал. Разрешил. Хотел, чтобы мама жила.
А я что делала последний месяц? Говорила ей, что это смешно. Что она предаёт память.
Я положила конверт обратно. Закрыла ящик. Вытерла лицо.
В прихожей на вешалке висели мамина куртка и куртка Николая. А на полке сверху – папина шляпа, которую он не носил, но мама хранила. Всё на одной вешалке.
Но легче не стало. Наоборот.
Дома я лежала и смотрела в потолок. Серёжа давно уснул – он ложится в одиннадцать, я – в час. Между нами полтора метра дивана и двенадцать лет молчания. Я перестала считать, когда он в последний раз по-настоящему спросил, как прошёл мой день. Не «нормально?» – а с глазами, с паузой, с ожиданием ответа.
Мама в шестьдесят нашла человека, который чинит ей забор, возит рыбу и смотрит на неё так, что она наклоняется к нему всем телом. А я в тридцать восемь живу с человеком, который кивает на мои слова и переключает канал.
Тут до меня дошло – не головой, а телом, ногами на холодном полу. Я злюсь не за папу. Я злюсь, что ей шестьдесят – и она нашла. А мне тридцать восемь – и я потеряла. Или никогда не имела.
Это не сделало меня добрее. Стало хуже. Одно дело – злиться за отца. Это благородно. А завидовать собственной матери – стыдно. И от стыда я злилась ещё сильнее.
***
За три недели до свадьбы мама позвонила.
– Коля хочет пригласить тебя на ужин. Познакомиться нормально. Ты, Серёжа, дети.
– Мам, я не знаю.
– Ира, он мой будущий муж. Я хочу, чтобы ты поговорила с ним по-человечески.
– Мне не о чем с ним говорить.
Молчание. Потом – тихо, устало:
– Ты когда-нибудь задумывалась, что мне тоже больно от твоих слов? Ты думаешь, ты одна страдаешь за папу. А я с ним прожила тридцать пять лет. Не ты – я. Я его хоронила. И мне решать, когда хватит.
Она ждала.
– Хорошо. Придём.
Ужин был в пятницу. Мама приготовила курицу с картошкой. Николай открыл нам дверь – чистая рубашка, без галстука. Не мама – он. Уже хозяин. Пожал руку Серёже, кивнул мне, присел перед детьми.
– А ты Маша? А ты Кирилл? Бабушка много рассказывала.
Маша засмеялась. Кирилл, которому двенадцать и который никому не улыбается, протянул руку. Как взрослый. Николай пожал серьёзно, без снисхождения.
Мама накрыла на шесть. Шестая тарелка – там, где обычно никто не сидел.
Серёжа ел молча. Маша болтала. Кирилл спросил Николая, ловит ли тот рыбу. Николай рассказал про щуку на четыре килограмма. Кирилл слушал с открытым ртом.
Я смотрела на маму. Она сидела рядом с Николаем и наклонялась к нему. Незаметно – тело само тянется. Как подсолнух. Столько лет она наклонялась к пустому креслу. Теперь – к человеку.
После ужина Николай вызвался мыть посуду. Мама сказала – не надо. Он – надо. Они спорили, и это было так похоже на маму с папой, что я отвернулась к окну.
Серёжа увёл детей смотреть мультики. Мы остались втроём.
Николай вытер руки полотенцем.
– Ира, я хочу сказать. Я не заменяю Виктора. Не собираюсь и не смогу. Он был мой друг. Но маме тяжело одной. И мне одному. Вместе нам – легче.
Я молчала.
– Я не прошу любить меня. Прошу – не запрещайте маме.
Мама стояла у окна и сжимала край фартука.
И я сказала. Не то, что нужно было.
– Вы дружили с папой. Он вам доверял. А вы забираете его жену.
Николай побледнел. Мама обернулась.
– Ира!
– Что – Ира? Он пять лет ходил вокруг тебя. Забор, рыба, саженцы. Ждал, пока место освободится.
– Прекрати.
– Не прекращу. Десять лет я была рядом. Каждую неделю. А он появился – и ты вдруг живёшь. Со мной, значит, не жила?
Мама сделала шаг ко мне.
– Ты разные вещи путаешь. Ты – мой ребёнок. Коля – мой мужчина. Одно не заменяет другого.
Николай снял фартук и повесил на крючок.
– Я пойду. Вам поговорить надо.
Он ушёл. Ботинки надел беззвучно. Дверь закрыл мягко.
Мама села на стул. Руки на коленях.
– Зачем ты так, Ира?
– Потому что это правда.
– Нет. Это твоя боль. Я не знаю, что у тебя с Серёжей. Не спрашиваю. Но не выливай на меня то, что не можешь решить дома.
Я развернулась так резко, что задела стул – он ударился о стену. Собрала детей, одела, вывела. Серёжа шёл следом и молчал. Он всегда молчит.
В машине Маша спросила:
– Мам, а почему бабушка плакала?
Я не ответила.
Две недели до свадьбы. Мама не звонит. Я тоже. Лена звонит обеим – ей с утешением, мне с претензиями.
– Мама не ест. Николай звонит каждый день, а она трубку берёт мёртвым голосом. Ты этого хотела?
– Я хотела сказать правду.
– Какую правду? Что мама в шестьдесят не имеет права? Что папа бы не одобрил?
– Папа бы не одобрил.
Я знала про конверт. Про записку «Поезжай с Колей. Я не сержусь». И всё равно сказала это. Соврала сестре, хотя своими глазами видела доказательство обратного. Потому что если скажу Лене – она тут же расскажет маме, что я лазила в комод. И я стану не защитницей папиной памяти, а воровкой, которая рылась в чужих вещах.
Через три дня я приехала к маме. Она открыла не сразу. Лицо осунувшееся, под глазами тени.
На кухне – немытая чашка, засохший хлеб. Мама, которая всю жизнь держала квартиру безупречно.
– Мам, ты ешь?
– Не голодная.
Я села за стол.
– Мам, помнишь, ты рассказала мне про конверт? Про папину записку?
Она кивнула. Ждала.
– Я тебе не поверила. Решила – ты придумала, чтобы я отстала. И на следующий день, пока ты была у врача, приехала и открыла комод. Нашла конверт. Прочитала записку.
Мама замерла. Рука, которой она держалась за спинку стула, разжалась.
– Ты рылась в моих вещах?
– Я проверяла, правду ли ты говоришь.
Мы молчали. Обе.
– И что? – спросила мама. – Убедилась?
– Да. Почерк папин. Записка настоящая. Деньги на дорогу – настоящие.
Мама села, придерживаясь за край стола.
– Ты убедилась, что папа благословил, – сказала она тихо. – И всё равно.
– Мам, послушай –
– Нет. Ты знала, что папа благословил. Сам написал, сам выбрал. И ты после этого сказала Николаю в лицо, что он ждал, пока место освободится?
Голос дрожал. Не от слёз – от гнева. Я впервые видела маму в гневе.
– Мам, я не знала, как это принять.
– Ты не знала – и решила за меня. За папу. За Колю. За всех.
Она встала.
– Свадьба через двенадцать дней, Ира. Я выхожу замуж. С тобой или без тебя.
***
Прошёл месяц.
Мама вышла замуж. В бордовом платье, которое я оплатила. Николай – в сером костюме. Лена прилетела, тётя Валя плакала, дядя Гриша сказал тост. Тридцать человек в ресторане.
Меня не было.
Я стояла в тот вечер у окна. Серёжа смотрел телевизор. Дети спали. Телефон молчал. Потом пришло фото от Лены – мама улыбается, Николай держит её за руку. Глаза у мамы живые. Такими я их не помнила.
Я удалила фото. Восстановила. Снова удалила.
Мама не звонит. Лена говорит – мама ждёт, когда я сделаю первый шаг. Николай передал через Лену: «Пусть Ира сама решит. Я подожду».
Лена ещё сказала – они собираются в Калининград. На набережную, где мама потеряла зонтик. Я подумала – интересно, Коля купит ей новый?
А я сижу и думаю. Мама рассказала мне про конверт – а я ей не поверила. Полезла проверять, как следователь. Убедилась, что папа написал «Я не сержусь» – и промолчала. Соврала Лене. Оскорбила Николая. Не пришла на свадьбу.
Вчера Кирилл спросил: «Мам, а бабушка теперь с нами не общается?»
Маша добавила: «Дядя Коля обещал на рыбалку свозить».
Я промолчала. Потому что не знала, что ответить.
Скажите – я имела право? Мама скрыла конверт четыре месяца. Рассказала Лене про свадьбу раньше, чем мне. Десять лет я рядом каждую неделю – и узнала последней.
Или перегнула? Знала про папино благословение – и промолчала. Соврала. Не пришла на мамину свадьбу. Забрала у неё самый важный день.
Как бы вы поступили?
Поставьте лайк и подпишитесь, чтобы мы не потерялись ❤️
Рекомендуем к прочтению: