Я прижала холодную таблетку ключа к считывателю домофона. Красный огонёк даже не моргнул. Это было ожидаемо, но от этого не менее обидно.
Январь две тысячи двадцать шестого года выдался на редкость морозным, и ветер пробирался даже под мой огромный пуховик-одеяло, в котором я была похожа на уставшую гусеницу. Смена на скорой закончилась сорок минут назад, но ноги всё ещё гудели, словно я продолжала бегать по лестницам пятиэтажек без лифта.
Я выпрямила спину – профессиональная привычка, которая уже давно стала частью меня. Пациенты должны видеть уверенность, даже если фельдшер сама едва стоит на ногах.
Я снова ткнула ключом в гнездо. Тишина. Ни писка, ни щелчка. Наверное, он размагнитился окончательно – надо было зайти в мастерскую ещё неделю назад, но мастерская работала до семи вечера, а я жила по графику «сутки через двое» и в свои выходные просто спала, выключив телефон.
И вот теперь я торчала у собственного подъезда, как бездомная, и глядела на тёмные окна третьего этажа, где снимала квартиру. Хозяйка – вредная старушка, которая запрещала мне заводить кота и водить мужчин, – уже уехала на дачу. Звонить ей бесполезно.
Я подышала на озябшие ладони и уставилась на панель домофона. Кнопки были ледяными. Набирать соседей – стыдно: я жила здесь всего полгода и никого толком не знала. В двенадцатой обитала семья с вечно плачущим младенцем – будить их в десять вечера было бы преступлением. В двадцатой жил глухой дед.
Вздохнула и набрала тридцать восемь. Тишина. Сброс. Видимо, люди уже спали или просто отключили трубки, устав от рекламщиков с «уникальными фильтрами для воды».
Пальцы сами потянулись к кнопкам с краю. Четыре-четыре. Легко запомнить, и цифры не так стёрты, как остальные. Сорок четвёртая квартира была на последнем этаже. Я никогда не видела тех, кто там живёт.
Гудки шли долго. Я уже хотела сбросить – ну кому вообще звонить в десять вечера? – когда динамик вдруг ожил. Треск был резким.
– Кто? – голос оказался мужским. Низким, с хрипотцой, будто человек только что проснулся или слишком много курил. Не злость – скорее усталое недовольство.
– Извините, – сказала я, стараясь, чтобы зубы не стучали. – Я из двадцать пятой. Ключ сломался. Совсем не срабатывает. Откройте, пожалуйста.
В динамике что-то шуршало – может, фоновый шум его квартиры, а может, помехи старой линии. Я уже успела представить, как он сейчас пошлёт меня куда подальше, и я ведь его понимала – кому понравится, когда в такое время звонят незнакомцы!
– Заходите, – буркнул голос.
Раздался пронзительный писк. Я рванула тяжёлую металлическую створку на себя, ныряя в подъезд. Он пах старыми газетами, чьим-то жареным луком и сыростью, но в тот момент этот запах показался мне лучшим на свете.
– Спасибо! – крикнула я в пустоту, но домофон уже отключился с сухим щелчком.
Наверху было тихо. Никто не вышел на площадку проверить, кто вошёл. Видимо, жилец сорок четвёртой не слишком беспокоился о безопасности. Или ему было всё равно.
Я открыла свою дверь, скинула пуховик и сползла по стене на пол. Спина всё ещё была прямой – расслабиться я позволила себе только в горячей ванне.
В голове крутился этот низкий голос. «Заходите». Одно слово – но почему-то оно звучало так, будто меня ждали!
Глупости. Просто усталость. Я закрыла глаза и тут же уснула.
***
Прошло три дня. Смена выдалась тяжёлой – гололёд превратил город в один сплошной травмпункт. Мы возили переломы, ушибы и сотрясения без перерыва. В последнем вызове дедушка поскользнулся у магазина и сломал руку. Пока я накладывала шину, он рассказывал мне про внучку, которая обещала приехать на Новый год, но так и не приехала. Голос у него был ровный, спокойный, как у человека, который давно привык не ждать. Я вернулась на подстанцию, села за стол и минуту сидела с закрытыми глазами. Потом собралась и поехала домой.
Подошла к подъезду. Рука нырнула в карман за ключом, и тут я вспомнила. Дубликат. Я ведь так и не сделала его! Просто забыла – вылетело из головы, вытесненное списком адресов и дозировок.
Приложила старую таблетку к считывателю – чисто для очистки совести. Ничего. Красный глаз замка уставился на меня с немым укором.
На улице – минус пятнадцать. Ветер швырял в лицо колючую снежную крупу. Я посмотрела на часы – девять вечера. Мастерские давно закрыты, и ждать, пока кто-нибудь из соседей выйдет, можно до утра.
Я набрала 4-4.
Гудок. Один. Второй.
– Да? – тот же голос. Тот же тембр, от которого по спине пробежали мурашки. Но на этот раз он звучал бодрее.
– Это опять я, – выдавила я, чувствуя, как краснеют щёки. – Из двадцать пятой. Простите, ради бога. Я честно собиралась сделать ключ, но смена была сумасшедшая –
В динамике повисла тишина. Я зажмурилась. Сейчас он скажет, что не нанимался работать швейцаром. И будет прав.
– Опять двадцать пятая? – в голосе появилась ирония. Не злая, а какая-то тёплая. – Вы там ключи едите, что ли?
– Размагнитился, – виновато буркнула я.
– Заходите.
Писк. Щелчок. Я вошла – и тут же стало легче. Не потому что попала в тепло. А потому что он открыл. И даже пошутил.
Я поднималась по лестнице и ловила себя на том, что улыбаюсь. Нелепо! Мне двадцать семь лет, я работаю на скорой, вижу боль каждый день. А тут радуюсь, как школьница, голосу из домофона.
Дома я положила ключ на тумбочку. Маленький, синий, бесполезный. Завтра выходной. Я могу пойти в мастерскую – пятнадцать минут и триста рублей. И тогда мне не придётся никого беспокоить.
Но на следующий день я не пошла в мастерскую. Проспала до обеда, потом убиралась, потом читала. А когда вечером вышла в магазин за молоком, ключ остался лежать на тумбочке.
Я не взяла его.
Сказала себе, что просто забыла. Но в глубине души знала правду.
Мне нужен был повод.
***
Так начался наш странный роман. Роман с проводами и динамиком.
Я возвращалась со смены, подходила к железной двери и набирала сорок четвёртую. Это стало ритуалом – моим маленьким секретом. Я знала, что он там: видела свет в его окнах, всегда тусклый, голубоватый, как от мониторов.
– Добрый вечер, – говорил он.
– Привет, – отвечала я.
Сначала это были просто просьбы открыть. Потом мы начали разговаривать – совсем чуть-чуть, тридцать секунд, пока домофон не обрывал вызов.
– У вас там морозно сегодня? – спросил он однажды, когда февраль ударил двадцатиградусным холодом.
– Минус двадцать, – ответила я, пряча нос в воротник. – Пока дошла от остановки, думала, превращусь в сосульку.
– А у меня тепло. Мониторы греют лучше батарей. Заходите, Марина из двадцать пятой. Не мёрзните.
Я замерла. Я ведь не называла ему своё имя! Точно не называла – лихорадочно перебрала в памяти наши короткие диалоги, и нет, ни разу.
– Откуда вы знаете, как меня зовут?
– На почтовом ящике квитанция торчала, – в голосе слышалась улыбка. – Марина Скворцова. Двадцать пятая квартира. Я умею складывать два и два.
– А вы шпион? – усмехнулась я.
– Хуже. Программист. Костя.
Домофон пискнул и отключился. Таймер. Но я простояла у двери ещё минуту, улыбаясь как дурочка. Костя. И он знает, как меня зовут!
На следующий день я проверила свой почтовый ящик. Квитанция за свет действительно торчала из щели. Я вытащила её и подумала: значит, он спускается вниз. Ходит по этому подъезду. Мы могли столкнуться на лестнице.
И мысль эта меня напугала – на самом деле очень напугала. Я ведь понятия не имела, как он выглядит. Голос рисовал образ надёжного, сильного мужчины, но реальность могла оказаться какой угодно. Вдруг он старый? Вдруг женат, трое детей, а разговоры со мной – просто развлечение от скуки?
Или, что ещё хуже – вдруг он увидит меня и разочаруется?
Я глянула на себя в зеркало. Бледная кожа, серые от недосыпа веки, волосы, стянутые в тугой хвост. Не красавица с обложки. Просто Марина, фельдшер скорой, которая слишком много работает и слишком мало живёт. А мой объёмный пуховик превращал меня в бесформенное нечто. Но, может, это и к лучшему? Пока я для него только голос – я могу быть кем угодно.
Я решила не чинить ключ. Пусть лежит. Это была моя ниточка к нему.
На работе я стала замечать за собой непривычное. Раньше после смены в голове оставались только адреса, диагнозы, дозировки – профессиональный мусор, который не давал уснуть. А теперь я ехала в скорой и думала о том, что скажу ему вечером, придумывала фразы и даже репетировала шутки. Я ведь разучилась шутить ещё на третьем курсе медколледжа!
– Пост сдан – пост принят, – говорил он теперь, когда я звонила. И это уже стало нашим паролем.
– Принял, – отвечала я. – У вас там тихо?
– Код компилируется, соседи спят. Всё штатно. Как смена?
– Тяжёлая. Две пневмонии и один ложный вызов.
– Ложный?
– Бабушка вызвала давление померить. Скучно ей.
– Одиночество – страшная штука, – серьёзно сказал он. – Хуже вируса.
В его голосе прозвучало что-то очень личное. Я хотела спросить, почему он всегда дома, но таймер щёлкнул, обрывая связь.
Я поднималась к себе и думала о нём. Одиночество. Он ведь прав – оно въедается в стены. И я на самом деле знала это чувство, знала очень хорошо: когда приходишь в пустую квартиру и единственный звук – гудение холодильника. Когда можно молчать сутками, если нет смены.
Я начала влюбляться – нелепо, нерационально, абсурдно. В голос из динамика! В человека, которого ни разу не видела в лицо. Но каждый раз, когда я слышала его хрипловатое «Открываю», я уже улыбалась. Ещё до подъезда. Ещё на лестнице.
Я стала задерживаться у домофона – на самом деле просто не хотела уходить. Находила поводы позвонить, даже если дверь была открыта: жилец с первого подпёр её камнем, чтобы проветрить. Я убирала камень и звонила!
– Вы сегодня рано, – замечал он.
– Водитель гнал как сумасшедший, – врала я.
– Берегите себя, Марина.
Это «Берегите себя» звучало для меня важнее любых признаний.
Мы перешли на «ты» незаметно, само собой.
– У тебя голос измотанный, – сказал он в один из вечеров.
– Сутки были тяжёлые, – я не стала рассказывать про сложный вызов. Не стоило тащить чужую беду в наш маленький электрический мир. – А у тебя как? Код пишется?
– Бунтует, – вздохнул он. – Третий день ищу баг. Как искать иголку в стоге сена, только иголка программная, а сено цифровое.
– Может, отвлечься надо? Выйти на улицу, подышать?
– Я дышу. В форточку.
Сказал легко, с иронией, но меня царапнуло. Почему он не выходит? Я ведь ни разу не видела его – ни входящим, ни выходящим. Знала расписание его курьеров – они звонили каждый день в районе двух. И свет в окне гас ближе к трём ночи. Но самого его – никогда.
– Иди домой, Марина, – сказал он. – Замёрзнешь. Я же слышу, как у тебя зубы стучат.
– Неправда, – соврала я.
Домофон пискнул – таймер.
– Спокойной ночи, Костя.
– Спокойной.
Дома я не включила свет. Подошла к окну – на улице мела метель, фонарь раскачивался, отбрасывая длинные тени. И я поняла, что боюсь. Не того, что он окажется стариком. А того, что настоящая встреча разрушит магию. Пока он – голос, который всегда ждёт. А живые люди разбрасывают носки, храпят и имеют дурацкие привычки.
А вдруг я ему не понравлюсь?
Ключ-таблетка лежал на тумбочке. Я взяла его, покрутила в пальцах. Завтра выходной. Можно пойти в «Дом быта» и сделать дубликат за пять минут.
Но я убрала ключ в ящик комода. Поглубже. Под счета за электричество.
Пока у меня нет ключа – у меня есть повод.
***
За неделю до Дня святого Валентина случилось то, чего я боялась.
Я возвращалась домой раньше обычного – меня подменили. Было около семи вечера. Подошла к подъезду, привычно нащупывая в кармане пустоту вместо ключа.
И увидела её.
Из нашей парадной выходила девушка. Молодая, яркая. В распахнутой шубке, несмотря на мороз. С копной рыжих волос, рассыпанных по плечам. И она смеялась – прижимая телефон к уху, смеялась так легко и беззаботно, что у меня тут же всё сжалось внутри.
Створка за ней ещё закрывалась. Я могла бы перехватить и войти. Но застыла как вкопанная.
– Да, Костик, всё отлично, – говорила она в трубку. – Спасибо тебе огромное. Ты просто чудо. Да, пакет забрала. Целую!
Она сбежала по ступенькам, села в такси и уехала.
А я осталась перед закрытым подъездом.
Костик. Она выходила от него. Из сорок четвёртой! Больше не от кого – в нашем подъезде жили одни пенсионеры и пара алкоголиков с первого.
Меня как будто толкнули в грудь. Значит, у него кто-то есть. Конечно, есть! С чего я вообще взяла, что он одинок? Потому что сидит дома? Так половина мира работает на удалёнке. Потому что болтает со мной по домофону? Так это просто вежливость. Или скука. Или жалость к соседке.
«Ты просто чудо». «Целую».
Я почувствовала себя полной идиоткой. Придумала себе роман с проводами. Влюбилась в электрические импульсы!
Нажимать 4-4 теперь казалось унизительным. Зачем? Чтобы отвлечь его от той, рыжей?
Я достала телефон и нашла номер хозяйки.
– Алла Борисовна, здравствуйте. Это Марина. У меня ключ сломался. Можно заехать за запасным?
– Марина, деточка, я же у дочери, – проскрипела трубка. – Вернусь к марту. Позвони кому-нибудь из соседей, пусть откроют.
Я сбросила вызов. Из соседей? Глухому деду?
Посмотрела на окна четвёртого этажа. Там горел свет. Он был дома.
Палец завис над кнопкой. Гордость кричала: «Не смей!». Усталость шептала: «Ты хочешь домой и чаю». А сердце просто ныло.
Я нажала.
– Да? – голос был обычным. Спокойным.
– Это я, – ответила я сухо. – Откройте.
Пауза.
– Что-то случилось? – он тут же уловил перемену. – Марина?
– Ничего. Просто холодно. Откройте, пожалуйста.
– Заходи.
Я вошла, стараясь не хлопнуть дверью. Поднялась к себе, не останавливаясь. И в тот вечер впервые выдернула шнур домофонной трубки. Чтобы не слышать, если к нему снова придёт та рыжая.
Следующие два дня я проскакивала в подъезд с другими жильцами – сосед с собакой, почтальон с газетами. Мне везло. Я не звонила в 44-ю.
Мне казалось, что я поступаю правильно. Обрываю зависимость. Голос был моим наркотиком, и я пыталась завязать. Но без этих тридцати секунд у домофона вечера стали длиннее. Я замечала, что включаю телевизор на полную громкость, лишь бы заглушить тишину, ложилась в кровать и крутилась до двух ночи, уставившись в потолок.
Однажды проснулась среди ночи и по привычке посмотрела на окна четвёртого этажа. Свет горел. Он тоже не спал. И мне вдруг стало интересно: он заметил, что я перестала звонить? Или ему всё равно?
Три дня – а казалось, прошёл месяц.
***
Но четырнадцатого февраля всё рухнуло.
В этот день вселенная традиционно издевается над одиночками. На работе все обсуждали подарки. Водитель скорой, угрюмый Михалыч, и тот купил жене хризантемы – букет вял на приборной панели, наполняя кабину горьковатым запахом осени. Светка-диспетчер весь день крутила на пальце новое кольцо. А я старалась не глядеть. В метро пассажиры ехали с цветами и шариками в форме сердец, и весь город праздновал, а я покупала один «Наполеон» в пластиковой коробочке.
Зашла в кондитерскую по дороге, поддавшись общему безумию. Смешно, на самом деле. Собиралась заварить чай и съесть его дома. Может, даже представить, что мы пьём чай вместе – что я сижу у него на кухне, которую воображала уютной, с тёплым светом и проводами по стенам, – и мы просто разговариваем. Не тридцать секунд, а часами.
Вечером я шла, глядя под ноги, чтобы не видеть целующиеся парочки. И, как назло, у подъезда – никого. Ни собачников, ни курьеров. Магнитный замок светился красным, насмехаясь надо мной.
Постояла минуту. Две. Пять. Мороз крепчал – минус двадцать два, передавали в новостях.
Ладно. Позвоню. Один раз. Просто как соседка соседу. Без лирики. Без «пост принял».
Я набрала 4-4.
Гудки. Длинные, гулкие, уходящие в пустоту. Никто не ответил.
Сбросила. Набрала снова. Тишина.
Вот и всё. Сегодня же праздник. Он ушёл. Или та рыжая пришла к нему, и они отключили домофон, чтобы назойливая соседка не мешала.
Я стояла на ветру, и к горлу подкатывал ком. Ключ лежал дома. В комоде. Под счетами за электричество. Я сама себя заперла на улице – своими фантазиями.
Спину прямо, Марина. Ты фельдшер. Ты не плачешь из-за мужиков!
Четырнадцатое февраля, десять вечера, минус двадцать два – и я торчу на улице, как собака у закрытой калитки.
И тут домофон пискнул.
Я вздрогнула. Замок щёлкнул, и массивная железная дверь начала открываться.
Из подъезда вышел мужчина.
Без шапки. Тёмные волосы взъерошены, словно он бежал. Куртка нараспашку поверх серого худи. На ногах – какие-то смешные дутые домашние сапоги, явно надетые в спешке.
Он увидел меня и замер.
Небритый, с серыми тенями на скулах, будто не спал пару суток. И тёмная выпуклая точка на левой щеке, которая делала его лицо несимметричным и удивительно живым. Не красавец с обложки. Настоящий. Живой.
Он глядел на меня. На мой пуховик-одеяло. На красный нос. На сумку, прижатую к груди.
– Ты чего не звонишь? – спросил он.
Голос. Тот самый! Только теперь – чисто, без треска динамика, без электрических помех. Живой.
– Я – я звонила, – прошептала я. – Два раза.
– Чёрт, – он с досадой хлопнул себя по карману. – Я вчера трубку перепаивал. Хотел динамик помощнее, чтобы слышать на кухне, когда чайник закипает. Видимо, контакт отошёл. Сижу, жду, смотрю на часы – восемь пятнадцать, а тебя нет. Испугался.
– Чего? – тупо спросила я.
– Что ты тут мёрзнешь. Я же выучил твоё расписание. Сутки через двое. Сегодня твоя смена.
Он выучил моё расписание. Он ждал! Не рыжую. Не курьера. Меня.
– А та девушка? – вырвалось у меня прежде, чем успела прикусить язык.
– Какая? – он искренне удивился.
– Рыжая. Неделю назад. Выходила от вас. Говорила «Костик», «целую».
Он моргнул. А потом рассмеялся – открыто, облегчённо, так что облачка пара вылетали изо рта.
– Ленка? Сестра двоюродная. Забирала старый ноутбук для сына. Я его починил.
Сестра. Двоюродная сестра! Ленка.
Я выдохнула так резко, что сама услышала этот звук. И тут же вспомнила ту рыжую, её смех, «целую» – и поняла, как нелепо всё выглядит со стороны! Я три дня мучилась, выдёргивала шнуры из стен, лечилась от «зависимости» – а это была просто сестра с ноутбуком.
– Я думала, – начала я и замолчала.
– Что у меня гарем? – он посмотрел серьёзно. – Марина, я программист. Из дома выхожу раз в неделю за продуктами. Мой круг общения – заказчики в Телеграме и ты.
И ты. Он сказал «и ты». Как будто это само собой.
Он сунул руку в карман куртки.
– Кстати. С праздником.
Маленький прозрачный пакетик. Внутри – синий ключ-таблетка. К нему привязана красная ленточка, завязанная кривым, явно мужским узлом.
– Это тебе.
Я не верила. Не могла!
– Свой ключ скопировал, – тут же заговорил он, словно оправдываясь. – Нашёл мастера в интернете, тот с выездом работает. Ещё на прошлой неделе заказал. Чтобы у тебя всегда был рабочий ключ. Чтобы ты могла попасть домой, даже если я засну, или оглохну, или интернет отвалится. Или если я тебе надоем.
Я взяла пакетик. Ключ был тёплым от его ладони.
Он подарил мне ключ от подъезда. Не кольцо, не цветы – ключ. И я поняла, что он меня слышал. Всё это время.
– Спасибо, – сказала я. И больше ничего не смогла.
– Но я надеюсь, – он посмотрел на меня и прищурился, – что ты всё равно будешь звонить. Хотя бы иногда.
– Буду, – пообещала я. – Каждый раз, когда «забуду» этот ключ.
– Договорились.
Мы стояли у открытой двери. Снег падал нам на плечи, но холода я уже не чувствовала.
– Замёрзла? – спохватился он. – Пойдём. Чайник я всё-таки вскипятил. И есть печенье. «Юбилейное», правда.
– А у меня «Наполеон», – я подняла сумку. – Один. Поделим?
– По-братски, – кивнул он.
Он открыл дверь шире и пропустил меня вперёд. И я шагнула в подъезд, который теперь казался совсем другим. Не мрачным коридором, ведущим в одинокую квартиру. А началом.
– Только извини, у меня бардак, – сказал он мне в спину. – Провода везде.
– Я люблю провода, – обернулась я. – С них всё началось.
Мы поднимались по лестнице – не на мой третий, а выше, на четвёртый. Я сжимала в кулаке новый ключ с красной ленточкой и знала точно: повешу на самое видное место.
Но пользоваться буду редко.
Куда приятнее набрать четыре-четыре и услышать родной голос: «Открываю. Я ждал».
Спасибо, что дочитали до конца! Поставьте лайк и подпишитесь, чтобы мы не потерялись ❤️
Для вас с любовью: