Тетрадный лист. Обычный такой, в клеточку, вырванный из середины. Края неровные, с бахромой. Почерк мелкий, аккуратный, каждая буква выведена как на уроке чистописания. Я стоял в прихожей тёщиного дома, ещё даже ботинки не снял, а Галина Петровна уже протягивала мне этот лист. Пахло жареной картошкой и чем-то цветочным, то ли духи, то ли освежитель. Свет в коридоре моргал, лампочка давно просила замены. Я взял бумагу машинально, как берёшь рекламный буклет у метро, и только потом прочитал первую строчку.
«Десять причин, почему ты сам довёл мою дочь до чужого мужчины».
Знаешь, бывают моменты, когда мозг как будто зависает. Вот ты стоишь, держишь в руках листок, буквы складываются в слова, слова в предложения, а смысл не доходит. Как в тумане. Я перечитал. Потом ещё раз. Галина Петровна смотрела на меня снизу вверх, она маленькая, метр пятьдесят семь, но взгляд у неё всегда был такой, будто она выше всех в комнате.
— Разувайся, проходи, — сказала она спокойно, будто не список мне сунула, а квитанцию за коммуналку. — Картошка стынет.
Я снял ботинки. Поставил ровно, носками к двери. Привычка. Зашёл на кухню. Сел. Лист положил перед собой на стол, рядом с солонкой в форме петуха. Этого петуха я всегда ненавидел. Дурацкий, с отбитым гребнем, но Галина Петровна его берегла, как реликвию. Двадцать лет этому петуху, а может и все тридцать.
— Чай будешь? — спросила она, не оборачиваясь от плиты.
— Буду.
Вот так. Сидишь на кухне у тёщи, перед тобой список твоих грехов, а ты соглашаешься на чай. Потому что а что ещё делать? Встать и уйти? Скомкать бумагу и бросить в лицо? Это в кино красиво. А в жизни ты просто сидишь и ждёшь, пока чайник закипит.
Мне тогда было тридцать семь. Или тридцать восемь, я уже путаюсь, потому что тот год слился в одну длинную серую полосу, где дни не отличались друг от друга. Работа, дом, работа, дом. Я инженер-проектировщик, если тебе интересно. Звучит скучно. И это, честно говоря, так и есть. Чертежи, расчёты, совещания, на которых все делают вид, что понимают, о чём речь. Нормальная такая мужская жизнь, без приключений.
Лена. Жена. Мы с ней познакомились одиннадцать лет назад. Нет, двенадцать. На дне рождения общего знакомого, Серёги Маслова. Он тогда снимал квартиру на Бауманской, устроил вечеринку, народу набилось человек тридцать, я никого не знал, кроме самого Серёги. Лена сидела на подоконнике, курила в форточку и смеялась. У неё смех такой... ну, знаешь, бывает смех, от которого хочется улыбаться, даже если не знаешь причину. Вот у Лены был именно такой. Звонкий, немного хриплый, как будто она только что проснулась.
Я подошёл. Сказал что-то идиотское, вроде «а вы тут одна курите или компанию принимаете?» Она посмотрела на меня, затянулась и ответила:
— Зависит от компании.
Всё. Готов. Влюбился за три секунды.
Через полгода мы уже жили вместе. Через год поженились. Свадьба была скромная, человек на сорок, ресторанчик за МКАД, ведущий с потными руками и репертуаром из двухтысячных. Но мне было всё равно. Я смотрел на Лену в белом платье и думал, что вот оно, я поймал своё счастье. Наивный дурак.
Нет, не так. Не наивный. Просто... не заметил, как всё начало сыпаться.
Галина Петровна поставила передо мной чашку. Чай крепкий, почти чёрный, как она любит. Сама села напротив, руки сложила перед собой, пальцы переплела. Кольцо обручальное на правой руке, хотя тесть умер восемь лет назад. Она его никогда не снимала.
— Читай, — сказала она. — Вслух не надо. Про себя. Потом поговорим.
Я посмотрел на неё. Хотел спросить: вы серьёзно? Вы вот это серьёзно сейчас? Ваша дочь мне изменила, а вы мне список вручаете, как будто я на экзамен пришёл? Но не спросил. Потому что в глазах у Галины Петровны не было злости. Там было что-то другое. Усталость. Или жалость. Не знаю, что хуже.
Я опустил глаза на лист.
Первый пункт. «Ты перестал её замечать».
Прочитал и хмыкнул. Банальщина. Как из журнала «Космополитен», который Лена читала лет пять назад, а потом забросила. «Перестал замечать». Что это вообще значит? Я каждый день приходил домой. Каждый вечер ужинал с ней. Спрашивал, как дела. Ну ладно, не каждый вечер. Иногда задерживался на работе. Иногда приходил, когда она уже спала. Но это же нормально, когда мужик работает. Это же не повод...
Стоп. Я ловлю себя на том, что начинаю оправдываться. Перед кем? Перед листком бумаги?
Галина Петровна молчала. Прихлёбывала чай. Ложечка позвякивала о край чашки. Тик-тик-тик. Как метроном.
Второй пункт. «Ты забыл, когда последний раз говорил ей что-то хорошее».
А вот тут я задумался. Реально задумался. Попытался вспомнить. Когда я говорил Лене комплимент? Не «нормально выглядишь», а что-то настоящее. Что-то, от чего у неё бы глаза загорелись. Неделю назад? Месяц? Год?
Знаешь что? Не вспомнил.
Ну вот честно, сидел на этой кухне, пялился на петуха с отбитым гребнем и не мог вспомнить. Нет, подожди, был один раз. На Новый год, кажется. Позапрошлый. Она надела платье, чёрное, с открытой спиной. И я сказал... что-то вроде «о, прям красивое платье». Не «ты красивая». А «платье красивое». Чувствуешь разницу?
Я тогда не чувствовал.
Третий пункт. «Ты ни разу не встал на её сторону перед моей дочерью». Вот тут я запутался. Перечитал. А, понял. Галина Петровна имела в виду ссоры. Когда мы ругались, я... ну, я уходил. Физически. Вставал и уходил в другую комнату. Или надевал кроссовки и шёл гулять. Я считал, что это правильно. Что лучше остыть, чем наговорить лишнего. Но Лена... Лена это воспринимала по-другому. Она потом говорила: «Тебе вообще всё равно? Ты даже ругаться со мной не хочешь?»
А я не понимал. Ну серьёзно не понимал. Зачем ругаться, если можно помолчать и всё само пройдёт? Ничего же никогда не проходит само. Это я потом понял. Сильно потом.
Я отложил лист. Отпил чай. Горький. Сахар не положил, а просить неловко.
— Галина Петровна, — начал я. — Я, честно говоря, не очень понимаю, зачем вы...
— Затем, — перебила она, — что ты мне как сын. Был. И я хочу, чтобы ты хотя бы услышал. Один раз.
Я замолчал. Не потому что согласился. А потому что «был» резануло. Прошедшее время. Как некролог.
Ладно. Расскажу, как я вообще оказался на этой кухне с этим дурацким списком.
Две недели до этого. Вторник. Обычный вторник, ничем не примечательный. Я вернулся с работы в полвосьмого. Лены дома не было. На столе записка: «Ужин в холодильнике, разогрей сам». Раньше она писала «ужин в холодильнике, с любовью» и рисовала сердечко. Потом сердечки исчезли. Потом исчезло «с любовью». Осталось «разогрей сам». Вот тебе и история про отношения в одном абзаце.
Я разогрел. Котлеты с пюре. Съел перед телевизором, даже не включая звук. Просто картинки мелькали. Лена пришла в десять. Я услышал, как повернулся ключ, как она снимала сапоги, как вешала куртку. Зашла в комнату. Волосы распущены, щёки розовые от мороза. Или не от мороза.
— Привет, — сказала она.
— Привет. Где была?
— У Маринки.
Маринка. Подруга. Вечное алиби, если разобраться. Но я не разбирался. Кивнул. Она ушла в ванную. Я услышал, как зашумела вода. И всё. Вечер закончился.
Это повторялось. Раз в неделю, потом два. Лена уходила после работы, возвращалась поздно. Маринка, подруга из йоги, торговый центр, день рождения коллеги. Я кивал. Мне было удобно, если честно. Тишина дома. Никто не просит починить кран. Никто не рассказывает про начальницу, которая снова задержала отчёт. Я включал какой-нибудь сериал, открывал пиво и наслаждался. Идиот.
Однажды, это была пятница, Лена вышла из ванной и спросила:
— Как я выгляжу?
Она стояла в дверях спальни в новом платье. Тёмно-синее, чуть выше колена. Серьги, которых я раньше не видел. Духи... другие. Не те, что я дарил на восьмое марта. Что-то сладковатое, тяжёлое.
— Нормально, — сказал я, не отрываясь от телефона.
— Нормально?
Она повторила это слово так, будто я её ударил. Я поднял глаза. Она стояла и ждала. Чего? Что я скажу «ты потрясающая»? Что я встану, обниму, поцелую в шею, скажу «никуда не ходи, останься»?
— Ну, красиво, — добавил я. — Серьги новые?
— Месяц как, — сказала она тихо. И ушла.
Вот эта деталь. Серьги. Месяц. Она носила новые серьги месяц, а я не заметил. Это ведь не просто серьги. Это... ну, ты понимаешь. Когда женщина покупает себе новые серьги, новые духи, новое платье, и всё это не для тебя, это уже звоночек. Колокол, если точнее. А я стоял рядом с этим колоколом и не слышал, потому что в ушах были наушники с подкастом про Формулу-1.
Узнал я случайно. Как всегда бывает в таких семейных историях, случайно. Не полез в телефон. Не нашёл переписку. Нет. Всё проще и глупее.
Серёга Маслов. Помнишь, тот самый, у которого мы с Леной познакомились? Он позвонил мне в среду, я был на работе. Голос у него был странный. Натянутый, как будто он подбирал слова.
— Слушай, Андрюх, — начал он. — Я тут такое дело... Ну, короче. Ты знаешь такого Дениса Коваленко?
— Нет. А кто это?
Пауза. Длинная. Я слышал, как он дышит.
— А Ленка твоя знает.
У меня тогда ощущение было, как будто кто-то вытащил пробку из ванны, и вода начала уходить. Вместе с водой уходило всё: уверенность, покой, ощущение, что у меня всё под контролем. Я стоял в коридоре офиса, рядом с кулером, и смотрел на плакат с правилами пожарной безопасности.
— В смысле «знает»? — спросил я, хотя уже понял.
— Ну... Их видели. В «Кофемании» на Пятницкой. Не как друзей видели, Андрюх. Мне Танька рассказала, жена Олега. Она там была, за соседним столиком.
Кофемания на Пятницкой. Лена любила это место. Мы там были лет пять назад, когда ещё ходили куда-то вместе. Она заказывала раф с лавандой, я — американо. Официантка всё путала. Мы смеялись.
— Спасибо, — сказал я Серёге.
— Андрюх, ты только не...
Я нажал «отбой». Стоял рядом с кулером, слушал, как булькает вода. Булькает и булькает. Как будто ничего не произошло. Мир не рухнул. Плакат с правилами пожарной безопасности не загорелся. Всё на месте. Только внутри стало пусто и гулко, как в подъезде ночью.
Домой я в тот день ехал медленно. Специально медленно. Пропускал зелёный, стоял на жёлтом, хотя мог проскочить. Не хотел приезжать. Потому что пока ты не дома, пока не смотришь ей в глаза, можно делать вид, что ничего не случилось. Что Серёга ошибся. Что Танька жена Олега перепутала. Мало ли похожих женщин.
Но я знал. Где-то глубоко, в том месте, которое мужики никогда не слушают, я знал давно. Серьги. Духи. Платье. Вечера «у Маринки». Розовые щёки «от мороза». Всё это складывалось в картинку, которую я отказывался видеть, потому что видеть было страшно.
Лена была дома. Готовила что-то на кухне. Пахло луком и укропом. Обычный запах. Домашний. Я зашёл, поставил сумку. Она обернулась.
— О, привет. Рано сегодня.
— Ага.
Я сел за стол. Смотрел, как она режет огурец. Нож стучал по доске. Тук-тук-тук. Руки тонкие, быстрые. Кольцо обручальное на пальце. Блеснуло под лампой.
— Лен.
— М?
— Кто такой Денис Коваленко?
Нож остановился. Не сразу. Прошёл ещё полсантиметра по огурцу, а потом замер. Тишина. Только холодильник гудел.
Она не обернулась. Стояла спиной ко мне. Я видел, как напряглись плечи. Как пальцы сжали рукоятку ножа чуть крепче.
— С работы, — сказала она. — Коллега.
— Коллега, с которым ты сидишь в «Кофемании» на Пятницкой?
Она обернулась. Медленно. Глаза мокрые. Не плачет, нет. Но на грани.
— Кто тебе сказал?
Не «это неправда». Не «ты что, с ума сошёл?» А «кто сказал». Вот тебе и ответ. Вот тебе и вся история про измену, которую ты боялся услышать.
— Какая разница, кто, — сказал я. — Важно, что это правда.
Она положила нож. Вытерла руки полотенцем. Медленно, тщательно, каждый палец отдельно. Как будто оттягивала момент.
— Андрей...
— Что?
— Это... не то, что ты думаешь.
Я даже засмеялся. Прости, но правда засмеялся. Потому что это та самая фраза, которую говорят все. Абсолютно все. В каждом фильме, в каждой жизненной истории про такое. «Не то, что ты думаешь». А что тогда? Книжный клуб? Совместное вязание крючком?
— Лен, не надо, — сказал я. — Просто... не надо.
Я встал. Пошёл в прихожую. Надел ботинки. Взял куртку. Она вышла следом.
— Куда ты?
— Пройдусь.
— Андрей, давай поговорим!
— Потом.
Я закрыл дверь. Спустился по лестнице. На улице было холодно, ветер в лицо. Февраль. Фонари горели жёлтым, снег под ногами хрустел. Я шёл и не знал, куда. Просто шёл. Мимо детской площадки, мимо круглосуточного магазина, мимо аптеки с зелёным крестом. Шёл и думал о том, что вот, значит, как бывает. Двенадцать лет. Свадьба, переезд, ремонт, общая кошка, общие друзья, общие воскресенья с блинами. И вот.
Денис Коваленко.
Я даже не злился. Вот что самое странное. Не было ярости, не было желания вернуться и устроить скандал. Было... пусто. Как будто кто-то нажал кнопку «выключить» внутри, и все чувства просто погасли. Шёл по улице, дышал холодным воздухом и чувствовал себя героем чужой истории. Не своей.
Три дня мы почти не разговаривали. Жили в одной квартире, но как соседи по общежитию. Я спал на диване в гостиной. Она не возражала. Утром я уходил раньше, вечером приходил позже. Классическая схема. Мужик избегает разговора, женщина ждёт. Только Лена не ждала. Она тоже молчала. И вот это молчание было хуже любого крика.
На четвёртый день позвонила Галина Петровна.
— Андрей, приезжай ко мне. Поговорить надо.
Голос ровный, спокойный. Без истерики, без обвинений. Я хотел отказаться. Но не смог. Потому что Галина Петровна, при всей её сложности, всегда была со мной честна. Даже когда мне эта честность не нравилась.
И вот я сидел на её кухне. С чаем. Со списком. С петухом без гребня.
— Дальше читай, — сказала она, кивнув на лист.
Четвёртый пункт. «Ты не захотел ребёнка, когда она была готова».
Вот тут меня тряхнуло. Потому что это было правдой. Болезненной, некрасивой правдой, о которой я старался не думать. Четыре года назад Лена заговорила о ребёнке. Ей было тридцать два, мне тридцать четыре. Нормальный возраст. Квартира есть, работа есть, здоровье есть. Всё есть.
Я сказал «давай через год».
Через год она снова заговорила. Я сказал «давай ипотеку сначала закроем». Потом «давай я проект доделаю». Потом «давай после лета». Потом она перестала спрашивать. Просто перестала. И я, дурак, обрадовался. Подумал: ну, значит, передумала. Значит, и ей так удобнее.
А она не передумала. Она просто устала просить.
Я потёр лоб. Галина Петровна смотрела на меня, и я впервые за много лет почувствовал стыд. Не злость, не обиду, а именно стыд. Такой тягучий, противный, который сидит в горле и мешает глотать.
— Дальше, — тихо сказала она.
Пятый пункт. «Ты отменил отпуск три раза подряд».
Это было. Один раз из-за работы, реально из-за работы, горел проект. Второй раз... второй раз я уже не помню причину. Может, и не было причины. А третий раз я просто сказал, что устал и хочу остаться дома. Лена тогда уже купила билеты. В Калининград. Она хотела посмотреть на море зимой. Говорила, что там туман и чайки, и это красиво. А я сказал «ну съезди одна, если хочешь».
Она не поехала. Билеты сгорели. Деньги были небольшие, но дело не в деньгах. Дело в том, что она хотела поехать со мной. Не одна. Не с подругой. Со мной. А я этого не услышал.
За окном у Галины Петровны загудел трамвай. Долго, протяжно, как будто жаловался на что-то. Стёкла задребезжали. Я допил чай. Горький, до самого дна.
Шестой пункт. «Ты высмеял её мечту открыть кондитерскую».
А, это. Ну да. Лена окончила кулинарные курсы года три назад. Пекла торты, пирожные, всякие капкейки. Красиво у неё получалось, реально красиво. Она начала делать на заказ, для подруг, для знакомых. Потом заговорила о том, чтобы открыть маленькую кондитерскую. Не сразу, постепенно. Сначала аренда на пару часов в день, потом своя точка.
Я не высмеял. Я сказал «подумай головой». Что в нынешние времена открывать маленький бизнес — это выкидывать деньги. Что аренда бешеная. Что конкуренция. Что она не бизнесмен и не потянет. Я сказал это за ужином, спокойным голосом, разумно и логично. Как инженер. Разложил всё по полочкам. Показал расчёты, представляешь? Я ей расчёты сделал. Рентабельность, срок окупаемости, риски.
Она тогда кивнула. Сказала «ладно, ты, наверное, прав». И убрала свои записи в ящик комода. Я видел, как она их убирала. Аккуратно, стопочкой. Рецепты, эскизы вывески, даже название придумала: «Лу-Лу». Глупое название, если честно. Но она его любила.
Знаешь, что самое паршивое? Я был прав. Экономически прав. Аренда и правда бешеная. Конкуренция и правда жёсткая. Но иногда правота, она хуже ошибки. Потому что правота убивает мечту, а мечта, может, и не сбылась бы, но она давала ей свет. А я этот свет погасил своими расчётами.
Галина Петровна встала, подлила кипятку в мою чашку. Не спрашивая. Бросила два кусочка сахара. Тоже не спрашивая. Откуда она знала, что я люблю сладкий? За двенадцать лет я ни разу не пил у неё чай с сахаром. А она, видимо, знала. Вот такие дела. Тёща знала, а я у жены новые серьги за месяц не заметил.
Седьмой пункт. «Ты перестал прикасаться к ней».
Я сложил лист. Положил на стол. Посмотрел на Галину Петровну.
— Вы серьёзно хотите это обсуждать?
— Нет. Я хочу, чтобы ты об этом подумал. Сам. Не со мной.
Мне стало жарко. Кухня маленькая, батарея шпарит, окно закрыто. Галина Петровна всегда перегревала квартиру, как будто боялась замёрзнуть. Тесть, говорят, тоже мёрз. Может, она так его вспоминала.
Я развернул лист обратно.
Восьмой пункт. «Ты ни разу не сказал ей спасибо за то, что она делала каждый день».
Каждый день. Лена работала. Лена готовила. Лена убиралась. Лена записывала меня к врачу, потому что я сам никогда не записывался. Лена покупала мне носки, потому что я ходил в дырявых и не замечал. Лена помнила, что у моей мамы аллергия на цитрусовые, и каждый раз на Новый год покупала ей коробку конфет вместо мандаринов. Лена кормила кошку, когда я забывал. Лена меняла лампочки, когда они перегорали, потому что я обещал «завтра» и забывал.
Я ни разу не сказал спасибо. Ну, может, пару раз. Когда она делала пасту с морепродуктами, мою любимую. Но это было «о, вкусно», а не «спасибо». Разница, знаешь... как между «нормально выглядишь» и «ты красивая». Вроде похоже, а на самом деле пропасть.
Девятый пункт. «Ты думал, что если не бьёшь и не пьёшь, то ты хороший муж».
Я прочитал и откинулся на стуле. Вот это было как пощёчина. Тихая такая. Без звука. Но щека горит.
Потому что это правда. Я именно так и думал. Я не пил, не гулял, не поднимал руку, приносил зарплату. Значит, хороший муж. Значит, всё в порядке. Значит, если что-то не так, это не моя проблема. Я своё дело делаю. Я мужик. Я работаю.
Только вот, оказывается, этого мало. Оказывается, можно не пить и не бить, но убивать отношения тишиной. Равнодушием. Невидимостью. Когда ты рядом, но тебя нет. Когда ты в одной кровати, но между вами стена. Когда ты говоришь «нормально», а она слышит «мне всё равно».
Десятый пункт. Последний.
«Она уходила не от тебя. Она искала себя. Ту, которую ты потерял».
Вот тут я... Честно? Вот тут у меня перехватило горло. Не заплакал, нет. Мужики в тридцать восемь лет не плачут на кухне у тёщи. Но что-то сжалось внутри, как будто кулак стиснулся в груди и не отпускает.
Я положил лист на стол. Разгладил ладонью. Посмотрел на Галину Петровну.
— И что мне с этим делать? — спросил я.
Она помолчала. Долго. Встала, подошла к окну, посмотрела на улицу. Трамвай проехал обратно, стёкла снова задребезжали.
— Это ты мне скажи, — ответила она, не оборачиваясь. — Это тебе решать.
Я сидел на этой кухне ещё полчаса. Молча. Она тоже молчала. Только чайник остывал, да батарея потрескивала. Где-то за стеной сосед включил телевизор, приглушённый голос диктора пробивался через стену. Мир жил. Люди жили. А я сидел и не знал, что делать дальше.
Потом я поехал домой. В машине включил радио, попал на какую-то песню, не помню какую. Выключил. Ехал в тишине. Город за окном двигался мимо, огни, люди, вывески, а у меня в голове крутился этот список. Десять пунктов. Десять причин. И ни одну из них я не мог опровергнуть...
Домой я приехал около девяти. Поднялся на этаж, достал ключи. Руки не тряслись, нет, но был такой момент, когда я просто стоял перед дверью и держал ключ, не вставляя в замок. Секунд тридцать, может, минуту. Сосед с пятого этажа прошёл мимо, кивнул. Я кивнул в ответ. Всё нормально. Мужик стоит у двери. Обычное дело.
Зашёл. В квартире тихо. Свет горел только на кухне. Лена сидела за столом, перед ней ноутбук, но экран погас. Она просто сидела. В старой футболке, волосы в пучке, без макияжа. Мурка, кошка наша, лежала у неё на коленях и мурчала.
— Привет, — сказал я.
— Привет. Ты у мамы был?
Она знала. Конечно, знала. Галина Петровна наверняка позвонила.
— Был.
Я сел напротив. Мурка подняла голову, посмотрела на меня зелёными глазами, зевнула и снова уткнулась Лене в колени.
— Она дала тебе список? — спросила Лена.
— Дала.
Пауза. Холодильник гудел. Кран на кухне подтекал, я третью неделю обещал починить. Кап. Кап. Кап. Как в фильме каком-нибудь, только в фильме это для атмосферы, а у нас просто кран сломался, и мне лень было вызвать сантехника.
— Я не просила её, — сказала Лена. — Она сама.
— Я знаю.
— И что ты думаешь?
Что я думаю. Хороший вопрос. Я думал много чего. Что она меня предала. Что двенадцать лет коту под хвост. Что этот Денис Коваленко, наверное, говорит ей комплименты и замечает новые серьги. Что я дурак. Что она всё равно не права. Что мне хочется одновременно обнять её и уйти, хлопнув дверью. Всё сразу.
— Думаю, что кран надо починить, — сказал я.
Она посмотрела на меня. И знаешь, на секунду, на одну короткую секунду, я увидел в её глазах ту Лену. Ту, с подоконника. Которая смеялась хриплым смехом и говорила «зависит от компании». Мелькнуло и пропало.
— Андрей...
— Подожди, — сказал я. — Дай мне время. Я пока не могу разговаривать. Не потому что не хочу. Потому что не знаю, что сказать.
Она кивнула. Встала. Мурка соскочила на пол, обиженно мяукнув. Лена пошла в спальню. Я остался на кухне.
Сидел и смотрел на кран. Кап. Кап. Кап. Достал телефон. Открыл контакты. Нашёл «Серёга Маслов». Хотел позвонить. Не позвонил. Что ему скажешь? Спасибо, что рассказал? Или зачем рассказал? Или что мне теперь делать? Серёга женат третий раз, он в отношениях как в карусели, ему бы самому кто список написал.
Потом нашёл «Мама». Тоже не позвонил. Мама живёт в Туле, ей шестьдесят три, у неё давление и кот Персик. Если расскажу, она приедет, будет плакать, говорить, что Лена недостойна, что ей всегда эта семья не нравилась. А мне это не нужно. Мне нужно разобраться самому.
Ночь прошла на диване. Не спал. Лежал, смотрел в потолок. Трещина на потолке, давно там, ещё с первого ремонта. Мы тогда сами белили, Лена стояла на стремянке, я держал ведро с краской. Она капнула мне на нос. Мы оба смеялись. Трещина появилась через год, и я всё собирался замазать. Не замазал. Как тот кран. Как те отношения. Всё «потом». Всё «завтра». А завтра оказалось, что уже поздно.
Утром я встал рано. Лена ещё спала. Я сделал кофе, насыпал Мурке корм, оделся и поехал на работу. Автопилот. Знаешь, есть такой режим, когда тело делает всё правильно, а голова в другом месте. Вот я так и жил следующую неделю.
На работе никто ничего не замечал. Или замечали, но не спрашивали. У нас в отделе мужики не лезут в чужие дела. Максимум — «Андрюх, ты чё какой-то не такой?» И ты отвечаешь «нормально», и все довольны. Удобная система.
Только Вадим. Вадим Сергеич, начальник мой. Ему пятьдесят четыре, разведён дважды, живёт один в трёшке на Соколе, держит двух попугаев и пьёт виски по пятницам. Он подошёл ко мне в курилке, хотя я не курил, просто стоял там, потому что больше негде побыть одному.
— Проблемы? — спросил он.
— Нет.
— Врёшь.
— Вру.
Он достал сигарету, щёлкнул зажигалкой. Затянулся. Дым пошёл вверх, серый на фоне серого неба за окном.
— Жена? — спросил он.
— С чего вы взяли?
— Потому что с таким лицом мужики ходят только из-за бабы. Или из-за денег. Но ты вроде не игрок.
Я молчал. Он курил.
— Я тебе одну вещь скажу, — сказал Вадим Сергеич. — Не как начальник, а как мужик, который два раза наступил на одни и те же грабли. Когда баба уходит, первое, что ты думаешь — она виновата. Второе — ты виноват. А правда обычно посередине, только никто не хочет её искать, потому что посередине неудобно стоять.
— Она не ушла, — сказал я.
— Значит, ещё есть время.
Он затушил сигарету. Похлопал меня по плечу. Ушёл. Я остался в курилке и думал про «ещё есть время». А есть ли? И хочу ли я, чтобы оно было?
Вечером, когда я приехал домой, Лена стояла в прихожей. Одетая. Куртка, сапоги, сумка через плечо.
— Я к маме, — сказала она. — На пару дней.
— Ладно.
Она стояла и ждала. Чего? Что я скажу «не уходи»? Что я скажу «давай поговорим»? Что я скажу хоть что-нибудь, хоть одно слово, которое покажет, что мне не всё равно?
— Поезжай аккуратно, — сказал я. — Дороги скользкие.
Она кивнула. Открыла дверь. Вышла. Замок щёлкнул.
Я стоял в прихожей и слушал, как её шаги удаляются по лестнице. Каблуки по бетону. Тук-тук-тук. Всё тише. Тише. Тишина.
Мурка пришла, потёрлась о ногу. Я взял её на руки. Она замурчала. Тёплая, мягкая. Хоть кто-то в этой квартире был мне рад.
Два дня я жил один. Знаешь, это странное чувство, когда живёшь в квартире, где всё принадлежит двоим, но ты один. Её тапочки у кровати. Её шампунь в ванной. Её кружка с надписью «Лучший кондитер» — Маринка подарила на день рождения. Кружка стоит на полке, немытая. На дне остатки чая.
Я не мыл. Не знаю почему. Просто не стал.
На второй день вечером я полез в комод. Не знаю зачем. Нет, знаю. Искал те записи. Про кондитерскую. Про «Лу-Лу». Нашёл в нижнем ящике, под стопкой полотенец. Тетрадка. Рецепты, написанные Лениным почерком. Эскизы вывески. Расчёты, которые она сделала сама, до моих расчётов. Её цифры были кривые, с ошибками, она путала себестоимость с наценкой. Но там было столько жизни в этих страницах. Столько надежды. Восклицательные знаки, стрелочки, сердечки на полях. Она нарисовала фартук с логотипом. Кривовато, но видно, что старалась.
Я сидел на полу спальни, держал эту тетрадку и чувствовал себя так, будто нашёл чужой дневник. Хотя это был дневник человека, с которым я прожил двенадцать лет. И ничего о ней не знал. Ну, то есть знал, конечно. Знал, что она любит раф с лавандой. Что у неё аллергия на клубнику. Что она боится летать на самолётах. Что у неё родинка на левой лопатке. Что она засыпает только на правом боку.
Но я не знал, что она мечтала. Не знал, что внутри неё жила эта мечта, маленькая кондитерская с дурацким названием «Лу-Лу», и эта мечта давала ей силы вставать по утрам и жить рядом со мной. А я её убил. Не мечту даже. Свет в глазах.
Позвонил Серёга. Я сбросил. Он перезвонил. Я снова сбросил. Он написал: «Андрюх, ты живой?» Я ответил: «Живой. Не звони пока». Он написал смайлик с поднятым пальцем. Мужская дружба, она такая.
На третий день позвонила Галина Петровна. Я подумал, она спросит про Лену. Она спросила другое.
— Ты список дочитал?
— Дочитал.
— И что?
— Не знаю.
Она помолчала. Я слышал, как на заднем плане работал телевизор. Какое-то ток-шоу, крики, аплодисменты. Галина Петровна всегда смотрела эти передачи, хотя говорила, что терпеть их не может.
— Андрей, — сказала она. — Я тебе этот список дала не для того, чтобы ты себя жалел. И не для того, чтобы ты Лену оправдывал. Она виновата, я это знаю. Она моя дочь, и я ей уже всё сказала. Но ты... ты тоже виноват. И пока ты это не признаешь, ничего не изменится.
— А что должно измениться? — спросил я. — Она мне изменила. Точка.
— Точка, — повторила Галина Петровна. — Ну, если для тебя это точка, тогда зачем ты приехал ко мне? Зачем читал?
Хороший вопрос. Правильный. Зачем?
— Потому что я хотел, чтобы вы сказали, что она неправа, — признался я. — Что я хороший муж, а она... ну.
— А я не сказала.
— Не сказали.
— Потому что это было бы враньё.
Тишина. Ток-шоу в телевизоре. Чьи-то аплодисменты чужой драме.
— Лена любит тебя, — сказала Галина Петровна. — До сих пор. Это я вижу, потому что мать видит такие вещи. Она наделала глупостей, да. Но она любит тебя. А ты... ты любишь её?
Я открыл рот. Закрыл. Как рыба. Потому что ответ, он должен быть простым, да или нет, а я не мог. Не мог сказать «да», потому что если да, то почему я так с ней обращался? И не мог сказать «нет», потому что если нет, то почему мне так больно?
— Я перезвоню, — сказал я.
— Андрей.
— Что?
— Не тяни. Время уходит, его назад не вернёшь. Я знаю, о чём говорю.
Она повесила трубку. Я сидел на диване, Мурка рядом. За окном темнело. Февральские сумерки, серые, быстрые, как будто кто-то убавляет яркость. Я подумал о тесте, об Иване Павловиче. Он умер от инфаркта, за рулём, по дороге с дачи. Галина Петровна потом рассказывала, что утром они поругались. Из-за ерунды, из-за забора какого-то. Она сказала ему что-то резкое, он ушёл к машине, не обернулся. Она смотрела в окно, как он выезжает из ворот. Больше не видела его живым.
Может, поэтому она мне дала этот список. Не ради Лены. Ради себя. Чтобы кто-то не повторил то, что сделала она. Не отпустил человека с обидой.
А может, я слишком много думаю.
На пятый день Лена вернулась. Без предупреждения. Я сидел на кухне, ел яичницу, единственное, что умею готовить прилично. Она зашла, поставила сумку в прихожей, прошла на кухню. Посмотрела на сковородку.
— Ты что, пять дней яичницу ел?
— Ещё пельмени были.
Она села напротив. Не раздевшись. Куртка расстёгнута, шарф размотан, но не снят. Как будто не уверена, что останется.
— Андрей, нам надо поговорить.
— Надо.
— Я первая.
Я кивнул. Отодвинул тарелку. Яичница остывала, край уже подсох и стал резиновым.
— Я виновата, — сказала Лена. — Я знаю, что виновата. И я не буду говорить, что «это ничего не значило» или что «так получилось». Это было. Я сделала это сознательно. И мне... мне за это стыдно.
Она говорила тихо, но чётко. Без слёз. Без дрожи в голосе. Как будто готовилась, репетировала, может, с Галиной Петровной, может, перед зеркалом.
— Он кто? — спросил я.
— Денис? Коллега. Мы работаем в одном здании, разные компании, но столовая общая. Познакомились в очереди за кофе. Полгода назад.
Полгода. Шесть месяцев. Сто восемьдесят дней. Я пытался вспомнить, что было полгода назад. Август. Жара. Я сдавал проект, работал по двенадцать часов. Лена ездила к подруге на дачу. Или не к подруге.
— Это... серьёзно? — спросил я, и голос мой прозвучал чужим. Хриплым.
— Нет. Я не знаю. Это было... как воздух. Понимаешь? Как будто я задыхалась, а он открыл окно.
— Красиво, — сказал я. — Поэтично.
— Андрей, не надо так.
— А как надо? Сказать «я понимаю»? Я не понимаю. У нас дом. Двенадцать лет. Кошка.
— Кошка, — повторила она, и в голосе что-то дрогнуло. — Ты кошку назвал третьим аргументом.
— А что я должен назвать? Ребёнка? У нас нет ребёнка. Потому что я... — я осёкся.
Вот оно. Восьмой пункт. Четвёртый пункт. Все эти пункты. Они полезли, как тараканы из щелей. Я замолчал. Потёр переносицу.
— Потому что ты не захотел, — закончила Лена. — Я знаю.
— Я не не захотел. Я откладывал.
— Для меня это одно и то же.
Тишина. Мурка запрыгнула на стол, понюхала яичницу, брезгливо отвернулась. Я снял её и посадил на пол.
— Лен, я прочитал тот список. Весь.
— И?
— И... Там много правды. Но это не значит, что ты имела право. Можно было прийти и сказать. Можно было... я не знаю. Поставить ультиматум. Собрать вещи. Что угодно. Но не это.
— Я пыталась, — сказала она. — Помнишь, в октябре? Я сказала, что нам нужно к психологу.
Помню. Вернее, смутно. Она что-то говорила за ужином, а я смотрел футбол. Динамо с кем-то играло. Я сказал «ага, давай потом обсудим». Потом не обсудили. Как всегда.
— Помню, — сказал я.
— Ты сказал «у нормальных людей проблемы решаются дома, а не у чужих людей за деньги».
— Я правда так сказал?
— Слово в слово. Я запомнила, потому что в тот момент поняла, что ты... что ты меня больше не слышишь. Не «не хочешь», а просто не слышишь. Как будто я говорю на другом языке.
Мне хотелось возразить. Сказать, что я слышал, что просто был занят, что работа, проект, усталость. Но это были бы те же отговорки, что и всегда. Те же самые. «Потом», «завтра», «давай через год». Заезженная пластинка.
— И что теперь? — спросил я. — Что ты хочешь?
— А ты?
— Я спросил первый.
Она опустила глаза. Пальцами водила по столу, по царапине, которую Мурка оставила год назад. Мы тогда ругались из-за этой царапины. Лена говорила, надо стол покрыть лаком. Я говорил, и так сойдёт. Не покрыли. Царапина осталась.
— Я хочу, чтобы ты меня увидел, — сказала она. — Не жену. Не ту, которая готовит и стирает. А меня. Лену. Я хочу, чтобы ты захотел провести со мной вечер. Не потому что надо, а потому что хочешь. Я хочу, чтобы ты спросил, как мой день, и правда послушал. Не «ага», «угу», «давай потом». А послушал.
— Это много.
— Это минимум, Андрей. Это вообще минимум того, что можно хотеть от человека, с которым живёшь.
Она была права. И от этого было ещё хуже. Потому что когда тебе говорят правду, а ты не можешь возразить, ты чувствуешь себя загнанным в угол. И первый инстинкт, кусаться.
— А Денис, значит, всё это давал? — спросил я. И сам услышал, как зло это прозвучало.
— Денис слушал, — сказала Лена просто. — Он спрашивал, как мой день, и слушал. Он говорил «ты здорово это придумала», когда я рассказывала про рецепты. Он сказал, что «Лу-Лу» — отличное название и что мне нужно попробовать.
Каждое слово как гвоздь. Аккуратно, точно, в одну и ту же доску.
— И всё? — спросил я. — Просто слушал?
Она посмотрела на меня. Долго. Я увидел, как она решает, говорить или нет. Решила.
— Нет. Не просто слушал. Мы были вместе. Дважды.
Вот. Вот эта фраза, которая разделяет жизнь на «до» и «после». Я знал, конечно. Серёга не зря звонил. Но одно дело знать, а другое, услышать от неё.
Я встал. Стул скрежетнул по полу. Мурка шарахнулась из-под стола.
— Андрей...
— Мне нужно выйти.
— Опять? Ты опять уйдёшь?
— Мне нужно пять минут.
— Тебе всегда нужно пять минут. Ты уходишь на пять минут и не возвращаешься.
Я стоял в дверном проёме. Она сидела за столом. Между нами два метра, а казалось, километры.
— Я вернусь, — сказал я. — Обещаю. Пять минут.
Вышел на балкон. Февраль ударил по лицу. Холодно. Дышать больно. Перила ледяные, но я схватился за них обеими руками, как за спасательный круг. Внизу двор, детская площадка, качели скрипят от ветра. Никого. Десять вечера, темно, фонарь мигает.
Дважды. Она сказала «дважды». Значит, не случайность. Не «ой, бес попутал». Два раза. Осознанно.
Я стоял на балконе и пытался понять, что я чувствую. Злость? Есть. Обиду? Есть. Ревность? Да, жгучую, от которой скулы сводит. Но было ещё кое-что. Под всем этим, на самом дне, лежало чувство, которое я никак не мог назвать. Потом назвал. Вина. Моя собственная вина. Не за то, что она сделала. За то, что я не сделал. За все эти годы, когда я был рядом, но не был.
Пять минут. Я вернулся на кухню. Сел. Лена сидела на том же месте, руки на коленях, спина прямая.
— Ты с ним ещё видишься? — спросил я.
— Нет. С того момента, как ты спросил про него. Я всё закончила. Сразу.
— Я должен тебе верить?
— Ты не должен. Но это правда.
Я молчал. Она молчала. За стеной сосед снова включил телевизор. Жизнь продолжалась. Люди смотрели телевизор, ели ужин, ложились спать. А мы сидели друг напротив друга и не знали, куда дальше.
— Я хочу задать тебе один вопрос, — сказал я. — Только честно. Совсем честно.
— Задавай.
— Ты его любишь?
Она не отвела глаза. Не заморгала. Смотрела прямо на меня.
— Нет.
— А меня?
Вот тут она отвела. На секунду. Потом вернулась.
— Да. И от этого ещё больнее. Потому что если бы не любила, было бы проще. Ушла бы и всё. А я не могу. И не хочу.
Я потёр лицо руками. Ладони пахли балконом, холодом и металлом от перил.
— Лен, я не знаю, смогу ли я забыть. Честно. Не знаю.
— Я не прошу забыть. Я прошу попробовать.
— Попробовать что?
— Начать заново. Не с нуля. С того места, где мы сломались.
— А где мы сломались?
Она задумалась. Прикусила губу. Привычка с юности, я помнил.
— Я думаю, года три назад. Когда ты сказал «подумай головой» про кондитерскую. Нет, раньше. Когда ты в первый раз отменил отпуск. Нет... Не знаю. Может, мы ломались постепенно. Каждый день по чуть-чуть. Как та трещина на потолке.
Я посмотрел вверх. Трещина. На месте. Темнеет на белом фоне, как шрам.
— Я не уверен, что можно починить, — сказал я.
— Можно. Если оба захотят.
— А если я не могу? Если каждый раз, когда буду на тебя смотреть, буду думать про этого... Дениса?
— Тогда скажи сейчас. И я уйду. Соберу вещи и уйду. Без скандала. Но скажи сейчас, не через месяц.
Ультиматум. Тихий, спокойный, но ультиматум. Вот она, точка выбора. История про развод или история про примирение? Какой финал выбрать?
Я не ответил в тот вечер. Сказал, что мне нужно ещё время. Она кивнула. Мы разошлись по разным комнатам. Она в спальню, я на диван. Мурка ушла к ней. Предательница.
Следующие три дня я жил как в аквариуме. Всё видишь, всё слышишь, но через стекло. Ходил на работу. Чертил. Считал. Отвечал на письма. Вадим Сергеич больше не подходил, но иногда посматривал с прищуром. Он понимал.
На второй день я сделал странную вещь. Поехал на Пятницкую. Зашёл в ту «Кофеманию». Сел за столик у окна. Заказал раф с лавандой. Первый раз в жизни. Всегда пил американо, а тут — раф. Принесли. Я попробовал. Сладкий. Цветочный. Не моё. Но я понял, почему она его любила. Он был... нежный. Как будто кто-то позаботился. Подобрал вкус, температуру, пенку. Мелочь, а приятно.
Я сидел и думал. Про список. Про десять пунктов. Про «она уходила не от тебя, она искала себя». Что это значит? Что я настолько задавил её, что она потеряла себя рядом со мной? Или что она слабая и не смогла за себя постоять? Первый вариант страшнее. Потому что если первый, то я не просто плохой муж. Я человек, который уничтожил того, кого любил.
Рядом за столиком сидела пара. Молодые, лет по двадцать пять. Он что-то рассказывал, она смеялась. Он протянул руку, убрал ей волосы с лица. Простой жест. Секунда. Ничего особенного. Но я смотрел и не мог отвести глаз. Потому что не помнил, когда последний раз делал что-то подобное. Убрал Лене волосы с лица. Взял за руку. Просто так, без причины.
Я допил раф. Оставил чаевые. Вышел. На улице моросил дождь пополам со снегом, февральская гадость. Я шёл к метро и думал, что вот есть два пути. Первый: развестись. Чисто, аккуратно, разделить квартиру, кошку отдать ей, жить дальше. Работа, диван, пиво, сериалы, тишина. Второй: попробовать. Рискнуть. Зная, что будет больно. Зная, что каждый вечер, когда она задержится на пять минут, в голове будет вспыхивать «опять?». Зная, что доверие, это не выключатель, не щёлкнешь обратно.
Оба пути были страшные.
Вечером я пришёл домой. Лена была на кухне. Готовила. Пахло чесноком и сливками, она делала пасту с морепродуктами. Мою любимую.
— Ты чего это? — спросил я с порога.
Она пожала плечами. Не обернулась.
— Захотелось.
Я снял ботинки. Вошёл на кухню. Сел. Смотрел, как она мешает соус. Движения уверенные, спокойные. Руки красивые. Я давно не замечал, какие у неё красивые руки.
— Лен.
— М?
— Тот список. Который мама твоя написала.
— Ну?
— Там был пункт про кондитерскую. Про «Лу-Лу».
Она перестала мешать. Стояла спиной, лопатка в руке.
— И что?
— Название дурацкое, — сказал я. — Но мне нравится.
Она обернулась. Глаза мокрые. Губы дрогнули.
— Что ты сказал?
— Я сказал, что мне нравится название. И что, может, стоит попробовать. Посчитать нормально. Не так, как я в прошлый раз считал, а по-настоящему, с бизнес-планом, с пониманием рынка.
Она поставила лопатку на стол. Медленно.
— Ты серьёзно?
— Я серьёзно.
— Это не значит, что всё забыто, — сказала она. — Ты ведь это понимаешь?
— Понимаю. Это значит, что я пытаюсь.
Она смотрела на меня. Долго. Молча. Потом сказала:
— Паста сейчас пригорит.
И отвернулась к плите. Но я увидел. Уголок рта дёрнулся вверх. Чуть-чуть. Почти незаметно. И мне этого хватило...
Не подумай, что всё волшебным образом наладилось. В жизни так не бывает. Это не кино, где герои обнимаются под музыку и идут титры. Нет. Всё было долго, тяжело и муторно.
Следующие две недели мы жили как два человека, которые учатся заново ходить после аварии. Осторожно, неуклюже. Разговаривали, но как по минному полю, каждое слово взвешивали. Я старался приходить раньше. Она старалась не уходить по вечерам. Мы ужинали вместе. Иногда говорили о чём-то, о погоде, о работе, о том, что Мурка разодрала занавеску. Мелочи. Пустые слова. Но за ними было что-то другое, попытка.
Был один вечер. Вторник или среда, не помню. Мы сидели на кухне, она мыла посуду, я вытирал. Молча. Не напряжённо, а просто, молча. И вдруг она сказала:
— Помнишь, как мы в первый год переехали, и у нас не было стиральной машинки?
— Помню. Мы два месяца стирали в ванной руками.
— И ты развешивал бельё на балконе, а соседка снизу ругалась, что капает.
— Она приходила в халате и грозила полицией.
— А ты ей сказал «мадам, это святая вода, она вашему балкону только на пользу».
Я засмеялся. Впервые за долгое время, просто засмеялся. И она тоже. Тихо, коротко, но засмеялась. И на секунду всё стало как раньше. Ту секунду я запомнил.
Но потом были другие вечера. Тяжёлые. Когда она задерживалась на полчаса, и у меня внутри всё сжималось. Я не звонил. Не проверял. Но сидел и смотрел на часы, и каждая минута была как час. Она приходила, и я по глазам искал, врёт или нет. Противно. Унизительно. Но ничего не мог с собой поделать.
Однажды она пришла позже обычного. На час. Я стоял в коридоре, когда она открыла дверь. Даже не делал вид, что занят. Просто стоял.
— Пробки, — сказала она.
— Ладно.
— Андрей.
— Что?
— Ты мне не веришь.
— Стараюсь.
— Стараться мало.
— Знаю. Но это всё, что я могу сейчас.
Она сняла куртку. Повесила. Посмотрела на меня.
— Может, нам правда к психологу?
Три месяца назад я бы отмахнулся. Сказал бы «нормальные люди сами разбираются». Но сейчас я был уже не тот мужик. Тот мужик остался где-то на кухне у Галины Петровны, рядом с петухом без гребня.
— Давай, — сказал я.
— Правда?
— Правда.
Она кивнула. Ушла на кухню. Через минуту я услышал, как зазвенела посуда. Обычный звук. Домашний. Но в нём было облегчение.
Психолога нашла она. Женщина, Ирина Владимировна. Кабинет на Чистых прудах, третий этаж, без лифта. Маленькая комната, два кресла, диван, фикус в углу. Ирина Владимировна, лет пятьдесят, короткая стрижка, очки на цепочке. Говорит тихо, слушает много.
Первый сеанс. Мы сидели рядом, но не касались друг друга. Ирина Владимировна попросила каждого рассказать, что привело.
Лена начала. Говорила спокойно, как на работе доклад читала. Про то, что чувствовала себя невидимой. Что годами пыталась достучаться. Что устала. Что сделала ошибку.
Потом моя очередь.
Я сидел и не знал, с чего начать. Потому что рассказывать незнакомой женщине про свою семейную историю, это как раздеваться на публике. Неприятно.
— Я не заметил, — сказал я наконец. — Вот так просто. Не заметил, что всё рушится.
— А что вы замечали? — спросила Ирина Владимировна.
— Работу. Проекты. Дедлайны. Футбол по субботам. Пиво по пятницам. Всё, что не требовало усилий.
— А отношения требуют?
— Оказывается, да.
Лена рядом молчала. Я чувствовал, как она напряглась, когда я говорил. Не от злости, от чего-то другого. Может, от удивления, что я вообще это сказал.
Мы ходили раз в неделю. Месяц. Два. Это было... ну, мучительно. Без приукрашивания. Ирина Владимировна задавала вопросы, от которых хотелось встать и уйти. «Когда вы последний раз чувствовали близость?» «Что для вас значит быть рядом?» «Чего вы боитесь больше всего?»
Я боялся, что не смогу простить. Вот это я сказал на третьем сеансе. И Лена заплакала. Первый раз при мне за всё это время. Тихо, без звука, просто слёзы потекли по щекам. Она не вытирала. Они капали на джинсы. Я смотрел на мокрые пятна на ткани и думал, что вот, значит, как выглядит чужая боль вблизи. Не красиво. Не драматично. Просто мокрые пятна на джинсах.
Я протянул руку. Положил на её колено. Ладонь на мокрую ткань. Она вздрогнула. Посмотрела на мою руку, потом на меня.
— Я попробую, — сказал я.
Это было не прощение. Не обещание. Просто «попробую». Но для нас тогда и этого было много.
Галина Петровна звонила раз в неделю. Не спрашивала ни о чём. Рассказывала, что варила на обед, какой сериал посмотрела, что сосед снизу опять затопил подвал. Обычные вещи. Но я понимал, что она проверяет. По-своему, по-тёщиному.
Однажды она сказала:
— Ты на Лену не дави. И на себя не дави. Живите день за днём.
— Легко сказать.
— Легко. А делать трудно. Но вы справитесь.
— Откуда вы знаете?
— Потому что ты приехал ко мне, когда мог не приезжать. Потому что читал список, когда мог скомкать и бросить. Значит, тебе не всё равно. А если не всё равно, значит, шанс есть.
Простая логика. Тёщина логика. Но мне стало чуть легче.
Время шло. Март. Снег таял, с крыш капало. Я починил кран. Наконец-то. Вызвал сантехника, тот поменял прокладку за десять минут, взял пятьсот рублей и ушёл. Пятьсот рублей и десять минут, а я это откладывал три недели. Символично.
Потом замазал трещину на потолке. Купил шпатлёвку, посмотрел видео, сделал сам. Криво, неидеально, но сделал. Лена зашла в комнату, увидела, ничего не сказала. Но я заметил, как она коснулась стены рядом с тем местом. Просто провела пальцами.
Мелочи. Всё мелочи. Но из мелочей и состоит жизнь, если подумать.
В конце марта у Лены был день рождения. Тридцать пять. Я думал неделю. Что подарить? Раньше я дарил стандартный набор: духи, цветы, ужин в ресторане. Не плохо, но и не хорошо. Так, для галочки.
В этот раз я сделал другое. Поехал в центр, нашёл место, где сдают кухни на несколько часов. Для мастер-классов, фотосессий, всего такого. Забронировал на вечер. Купил продукты по её рецепту, тому самому, из тетрадки, который она записала для «Лу-Лу». Шоколадный торт с вишней и розмарином. Странное сочетание, но Лена клялась, что это гениально.
Вечером привёз её с завязанными глазами. Ну не буквально завязанными, просто попросил закрыть. Она закрыла. Вошли. Я сказал «открывай». Она открыла.
Кухня. Профессиональная. Белая, чистая, с духовкой, какой у нас никогда не будет. На столе продукты, разложенные как на фотографии. Мука, шоколад, вишня, розмарин, сливки.
— Что это? — спросила она.
— Это мы будем печь торт.
— Мы?
— Ну, ты. А я буду подавать ингредиенты. И мешать. Мешать я умею.
Она стояла и смотрела на меня. Потом на продукты. Потом снова на меня.
— Ты прочитал мою тетрадку, — сказала она.
— Прочитал.
— Я думала, ты даже не знаешь, где она лежит.
— Под полотенцами, в нижнем ящике.
Она прикусила губу. Та самая привычка.
— Андрей...
— Давай просто испечём торт. Ладно?
Мы пекли. Три часа. Она командовала, я выполнял. Перемазался в шоколаде, просыпал муку, чуть не уронил миску с кремом. Она смеялась. Тем самым смехом. Звонким, хриплым, от которого хочется улыбаться. Я слышал его и думал, что вот этот звук, он стоит всего. Всех списков, всех бессонных ночей на диване, всех сеансов у Ирины Владимировны. Стоит.
Торт получился. Кривоватый, с подгоревшим краем, но вкусный. Реально вкусный. Вишня, шоколад, розмарин. Странно, но гениально. Она была права.
Мы сидели на полу этой арендованной кухни, ели торт руками, прямо из формы. Крошки на джинсах, шоколад на пальцах. Мурки не хватало, она бы тут была в своей стихии.
— Спасибо, — сказала Лена.
— С днём рождения.
— Нет, не за это. Спасибо, что ты пытаешься.
Я посмотрел на неё. Шоколад на щеке. Волосы растрепались. Никакого макияжа, никаких серёг, никаких новых духов. Просто Лена. Моя Лена. Та, с подоконника.
— Я тоже... пытаюсь, — сказала она. — Знаю, что ты мне пока не доверяешь. Знаю, что тебе тяжело. Но я здесь. Я никуда не ухожу.
— Я знаю.
— И «Лу-Лу»?
— И «Лу-Лу».
Она улыбнулась. И в тот момент, на полу чужой кухни, с шоколадом на пальцах и кривым тортом между нами, я почувствовал что-то. Не прощение, нет. Прощение, оно не приходит одним моментом, это не щелчок. Это долгий, медленный процесс, как трещина, которая зарастает. Но я почувствовал, что хочу. Хочу, чтобы зарастало.
Прошёл ещё месяц. Апрель. Я сидел на работе, когда позвонила Галина Петровна. Среди дня, что было необычно.
— Андрей, можешь заехать после работы?
— Что-то случилось?
— Нет. Просто заехай.
Я заехал. Она открыла дверь. В прихожей пахло пирогами. Яблочный. Она пекла яблочный пирог только по праздникам или когда хотела поговорить о чём-то важном.
Сел на кухню. Петух на месте. Лампочка, кстати, больше не мигала. Она заменила.
— Я новую купила, — сказала Галина Петровна, заметив мой взгляд. — Светодиодную. Продавец сказал, на десять лет хватит.
— Оптимистично.
— В моём возрасте оптимизм — это роскошь.
Она поставила передо мной тарелку с пирогом. Себе положила тоже. Мы ели молча. Пирог был вкусный. Яблоки кисловатые, тесто рассыпчатое. Я вспомнил, что Лена печёт по маминому рецепту. Или наоборот.
— Как у вас? — спросила Галина Петровна.
— Нормально. В смысле, мы ходим к психологу. Разговариваем. Стараемся.
— Стараетесь, — повторила она. — Это хорошо.
— Но я не уверен, — сказал я. — Честно. Бывают дни, когда всё хорошо, а бывают, когда я лежу ночью и думаю, что, может, надо было просто уйти. Что я себя обманываю. Что нельзя простить такое.
— Можно, — сказала она. — Я простила.
Я поднял глаза.
— Что?
Она отпила чай. Поставила чашку. Ровно, аккуратно, точно на кольцо, оставшееся на столе от тысяч таких чашек.
— Иван. Твой тесть. Он мне изменил. Давно, когда Лене было лет пять. С женщиной с работы. Я узнала. Случайно, как все узнают.
Я сидел и молчал. Иван Павлович. Тихий, мягкий мужик, который на фотографиях всегда улыбался и всегда стоял чуть позади Галины Петровны. Она мне никогда не рассказывала. Лена тоже.
— Лена не знает, — добавила Галина Петровна. — И не надо ей говорить. Я не для этого рассказываю.
— А для чего?
— Чтобы ты понял. Я простила его не сразу. Год мы жили как чужие. Я думала уходить. Собирала сумку три раза. Но не ушла. Не потому что слабая. А потому что поняла одну вещь.
— Какую?
— Что он ошибся. А не предал. Есть разница. Предательство, это когда человеку на тебя плевать. А ошибка, это когда человек потерялся. И его можно найти. Если захочешь.
— И вы захотели?
— Захотела. И он захотел. Мы прожили вместе ещё двадцать три года. И это были хорошие годы. Не идеальные. Но хорошие.
Она замолчала. Посмотрела на своё обручальное кольцо. Покрутила его на пальце. Привычный жест, который я видел сотни раз и никогда не понимал.
— Вот почему я дала тебе тот список, — сказала она. — Не потому что защищала Лену. Не потому что обвиняла тебя. А потому что я знаю, каково это, когда кажется, что всё кончено. Когда кажется, что дальше нет дороги. Дорога есть. Но её надо выбрать.
Я доел пирог. Вымыл тарелку. Она не возражала, обычно не давала мне мыть, говорила «гость, сиди». А тут не сказала. Стояла рядом, смотрела, как я протираю тарелку полотенцем.
— Галина Петровна, — сказал я. — Спасибо. За список. За пирог. За... вот за всё.
Она махнула рукой. Но я видел, как дрогнули уголки губ.
— Иди уже. Лена ждёт.
Я оделся. Обулся. Стоял в прихожей, как тогда, в первый раз, когда она мне этот лист сунула. Прошёл месяц с лишним, а прихожая та же. Те же обои. Та же вешалка. Только лампочка новая. Светит ярче.
— Галина Петровна.
— Что ещё?
— Тот список. Вы его сами написали?
Она посмотрела на меня. Долго. Потом чуть усмехнулась. Едва заметно.
— Иван когда-то написал мне такой же. Только там было не десять пунктов. Там было двенадцать.
Я вышел. Закрыл дверь. Спустился по лестнице. На улице пахло весной, той первой, робкой, когда снег ещё лежит в тени домов, но асфальт уже тёплый. Фонари горели, но небо ещё светлое, апрельские вечера длинные.
Я сел в машину. Не завёл. Сидел и смотрел на окна Галины Петровны. Третий этаж, кухня, свет горит. Она, наверное, моет посуду. Или пьёт чай. Или смотрит на петуха с отбитым гребнем и вспоминает Ивана Павловича, который написал ей двенадцать пунктов на тетрадном листе.
Завёл машину. Поехал домой.
Лена открыла дверь, не дожидаясь звонка. Стояла в дверях, в той самой старой футболке.
— Мама звонила, — сказала она. — Сказала, ты заезжал.
— Заезжал. Пирог ел.
— И?
— И всё.
Она посмотрела на меня. Я посмотрел на неё. Мурка между нами потянулась и зевнула.
— Лен.
— Что?
— Завтра суббота.
— Ну.
— Поехали в Калининград. Посмотрим на море зимой. Ну, то есть, уже весной. Но всё равно. Туман и чайки, ты говорила.
Она молчала. Секунду. Две. Три.
— Билеты дорогие, если на завтра, — сказала она.
— Плевать.
— Мурку не с кем оставить.
— Маме твоей отвезём.
— Андрей, ты серьёзно?
— Я серьёзно.
Она стояла в дверях, и я видел, как что-то меняется в её лице. Не улыбка, нет. Что-то большее. Или меньшее. Просто черты разгладились. Как будто она долго стискивала зубы и наконец разжала.
— Ладно, — сказала она. — Ладно. Поехали.
Я зашёл. Снял ботинки. Поставил ровно, носками к двери. Привычка. Прошёл на кухню. Кран не капал. Потолок замазан. Мурка мурчала на подоконнике.
Я открыл ноутбук. Нашёл билеты. Два. На утро.
Лена подошла сзади. Положила руку мне на плечо. Тёплая ладонь через ткань рубашки. Я не обернулся. Просто положил свою руку поверх. И мы так стояли. Молча. Она, я, и экран с билетами в Калининград.
Мурка спрыгнула с подоконника и ушла в коридор, стуча когтями по полу.
За окном гудел последний трамвай. Город засыпал.
Я нажал «купить».
Дорогие читатели! 👍 Поставьте лайк👍, если история зацепила!
Что бы вы сделали на моём месте? Расскажите в комментариях 👇
Завтра новая история в ДЗЕН — заходите и подписывайтесь!