Немцы пришли в деревню в декабре.
Морозы стояли лютые, под сорок, снегу намело по самые окна. Малаша сидела в избе, закутав Петьку в овчинный тулупчик, и слушала, как за стеной воет вьюга. Печь топилась жарко — дрова она заготовила ещё с осени, натаскала из лесу столько, что хватило бы на две зимы.
Зорьку и козу держала в сенях — в сарае холодно, замёрзнут. Животные прижились, не брыкались, только вздыхали тяжело и тыкались мордами в дверь, просились наружу.
Первыми услышала собачий лай. Потом — чужую речь, гортанную, отрывистую, какой в этих краях отродясь не слыхали.
Малаша подошла к окну, отодвинула край занавески.
По улице шли солдаты. Шли не как наши — не строем, а вразвалочку, с автоматами на груди, в шинелях странного серо-зелёного цвета. Один тащил на верёвке гусей, другой — визжащего поросёнка. Третий просто шёл и курил, пуская дым в морозный воздух.
Немцы.
Она смотрела на них и не чувствовала страха. Только холод внутри, будто сердце превратилось в кусок льда.
Петька завозился, захныкал. Она прижала его к себе, зашептала:
— Тихо, тихо, маленький. Это чужие. Мы их не трогаем — они нас не тронут.
Она сама не верила в то, что говорила.
Немцы разместились в правлении и в лучших домах — тех, что побогаче. Фрола Ильича повесили в первый же день. Прямо на берёзе у околицы, при всём народе. За то, что коммунист и председатель колхоза.
Малаша не пошла смотреть. Сидела в избе, запершись, и слушала, как за стеной кричат люди. Петька плакал, не переставая, будто чувствовал беду.
Вечером в дверь постучали.
Она замерла. Петька притих на руках, смотрел большими испуганными глазами.
Стук повторился — громче, настойчивей.
— Открывай! — крикнули по-русски, но с чужим акцентом.
Малаша перекрестилась на всякий случай (хотя в бога не очень верила) и отодвинула засов.
На пороге стояли двое. Один — немец, высокий, рыжий, в очках, с автоматом через плечо. Второй — свой, деревенский, Степка-дурачок, которого все в деревне считали блаженным. Степка теперь был в чистом полушубке, в новых валенках и смотрел на Малашу с наглой ухмылкой.
— Гражданка Смирнова? — спросил он. — Вот, герр офицер интересуется. Вы тут знахарка, говорят?
Малаша молчала, глядя на немца.
Немец смотрел на неё спокойно, без злобы. Потом заговорил по-русски, медленно, с трудом подбирая слова:
— Моя солдат болен. Сильно кашлять. Доктор нет. Ты помогать можешь?
Малаша подумала секунду. Отказать — значит, навлечь беду. Согласиться — помогать врагу. Но перед ней был просто больной человек. Так бабка учила: трава не разбирает, свой или чужой. Трава лечит.
— Могу, — сказала она. — Ведите.
В правлении было натоплено, пахло жжёным кофе и табаком. Солдат лежал на лавке, укрытый шинелью, и кашлял так, что, казалось, лёгкие выплюнет.. Молодой, лет восемнадцати, белобрысый, с испуганными глазами.
Малаша подошла, посмотрела. Послушала дыхание. Потрогала лоб — горячий.
— Воспаление лёгких, — сказала она немцу-офицеру. — Лечить надо. Долго.
— Лечи, — кивнул тот. — Что надо — говори.
— Молоко нужно, мёд, травы мои. И чтоб никто не мешал.
Офицер отдал распоряжение. Степка-дурачок забегал, засуетился. Притащил молока, мёду, даже масла нашёл.
Малаша достала из узелка травы, заварила, поила солдата. Тот пил, морщился, кашлял, но пил. Потом она велела раздеть его до пояса и начала растирать грудную клетку гусиным жиром — у неё с собой был, припасла.
Немец-офицер стоял в углу и смотрел. Не вмешивался.
— Откуда ты знаешь? — спросил он наконец. — Лечить?
— Бабка научила, — коротко ответила Малаша. — Она знающая была.
— Знающая, — повторил офицер. — Колдунья?
— Можно и так сказать, — усмехнулась она.
Офицер помолчал. Потом сказал неожиданно:
— Моя бабка тоже травы собирала. В Баварии. Тоже знающая была.
Они посмотрели друг на друга. На минуту исчезли война, оккупация, смерть. Остались просто двое людей, у которых были бабки, учившие их чему-то важному.
— Его зовут? — спросила Малаша, кивая на солдата.
— Фриц, — ответил офицер и впервые улыбнулся. — Насмешка судьбы. Самый русский немец.
Малаша кивнула.
— Пусть спит. Завтра приду.
Так началась её странная жизнь при немцах.
Она приходила в правление каждый день. Поила Фрица отварами, растирала, кормила с ложечки, когда тот не мог есть сам. Через неделю ему стало лучше, через две он уже сидел, через три — начал вставать.
Другие немцы косились, но не трогали. Офицер, которого звали Курт, приказал её не обижать. И её не обижали.
Зато свои, деревенские, обижали.
— Немецкая подстилка! — шипели бабы вслед. — Кровь нашу продала!
— Ведьма и есть ведьма, с нечистым знается, а теперь и с немцем!
Малаша молчала. Не оправдывалась. Дома, по ночам, плакала в подушку, чтобы Петька не слышал. А днём шла в правление и лечила Фрица.
Потому что бабка учила: трава не разбирает.
В январе Фриц поправился окончательно.
Он вышел на крыльцо правления в новой шинели, бледный ещё, но уже твёрдо стоящий на ногах. Увидел Малашу, подошёл, взял её руку и поцеловал.
Она отдёрнула, испугалась. Немцы вокруг засмеялись, заулюлюкали.
— Данке, — сказал Фриц. — Данке шён, фрау. Я никогда не забыть.
Курт смотрел из окна и улыбался.
Вечером он пришёл к ней сам.
Малаша открыла дверь и замерла. Курт стоял на пороге, без автомата, в простой шинели. В руках — свёрток.
— Можно войти? — спросил он.
Она посторонилась.
Он вошёл, огляделся. Увидел Петьку в зыбке, подошёл, посмотрел.
— Твой сын?
— Мой.
— Муж на фронте?
Малаша молча кивнула.
Курт поставил свёрток на стол. Развернул — там были консервы, сахар, белый хлеб, чего она не видела уже полгода.
— Это тебе, — сказал он. — За Фрица. И за то, что ты... человек.
Она смотрела на еду и молчала.
— Ты не бойся меня, — сказал Курт. — Я не зверь. Я учитель в мирной жизни. Гимназия, Мюнхен. Двое детей.
— Зачем тогда воюете? — вырвалось у неё.
Курт долго молчал. Потом ответил тихо:
— Затем, что дураки. Все мы дураки.
Он повернулся и вышел. Малаша стояла у стола, смотрела на закрывшуюся дверь, и думала о том, что война — она везде одинаковая. И люди везде одинаковые. Только форма разная.
В феврале случилось то, чего она боялась больше всего.
В избу ворвались трое полицаев — местных, перешедших к немцам. Среди них был и Степка-дурачок, который теперь стал Степаном и ходил с винтовкой.
— Собирайся, — сказал он. — Пойдёшь с нами.
— Куда? — спросила Малаша, прижимая к себе Петьку.
— Там узнаешь. Вещи бери тёплые. И ребёнка бери.
— А скотина?
— Скотина теперь не твоя.
Она взяла Петьку, узелок с самым необходимым, травы в мешочке. Зорька проводила её грустным взглядом. Коза заблеяла.
На улице стоял грузовик, крытый брезентом. В кузове уже сидели люди — бабы с детьми, старики. Все из деревни, все знакомые.
— Куда нас? — спросила Малаша у соседки.
— В Германию, — ответила та, не поднимая глаз. — На работы.
Грузовик тронулся. Малаша смотрела, как уплывает назад её дом, её крыльцо, её жизнь. Петька плакал на руках.
И вдруг грузовик остановился.
Сзади раздался крик, выстрелы, шум мотора. Малаша высунулась из-под брезента и увидела: по дороге, обгоняя колонну, несётся немецкая легковушка. Из неё выскочил Курт.
— Стойте! — кричал он полицаям. — Стойте, идиоты!
Он добежал до грузовика, заглянул в кузов, увидел Малашу.
— Выходи, — сказал он. — Быстро.
— Как?
— Выходи, я сказал.
Она спрыгнула с Петькой на руки. Полицаи стояли рядом, переминались, но не вмешивались.
— Эта женщина лечила наших солдат, — громко сказал Курт, обращаясь ко всем. — Она остаётся. Вопросы?
Вопросов не было.
Курт взял Малашу за локоть, отвёл в сторону.
— Иди домой, — сказал он тихо. — И больше не выходи, когда забирают. Я не всегда рядом буду.
— Спасибо, — прошептала она.
— Не за что. Ты человек. Я человек. Это не отменить.
Он сел в машину и уехал. Малаша стояла на морозе, прижимая к себе Петьку, и смотрела вслед.
Грузовик с людьми уехал в сторону станции. В деревне остались только те, кто был нужен немцам — для работы, для лечения, для прислуги.
Малаша пошла домой. Зорька встретила её радостным ржанием. Коза заблеяла. В избе было холодно, печь погасла.
Она растопила заново. Согрела молока, накормила Петьку. Села у окна и долго смотрела на тёмную улицу.
— Долго нам ещё, сынок? — прошептала она. — Долго нам это терпеть?
Петька гукал, тянул руки к огню.
За окном выла вьюга. Война продолжалась.
В марте пришла весточка от Андрея.
Письмо принёс старик-пасечник, который ходил в лес к партизанам. Передал тайком, оглядываясь.
— Из‑за линии фронта, — шепнул он. — Партизанам перебросили. А они мне. На, читай.
Малаша развернула дрожащими руками. Письмо было короткое, всего несколько строк, написанных карандашом, почти стёршихся.
«Малаша! Жив. Воюем. Гоним немца. Скоро будем у вас. Держись. Люблю. Андрей».
Она перечитала три раза. Потом заплакала — тихо, чтобы никто не слышал.
— Едет, — шепнула она Петьке. — Папка наш едет. Скоро.
Петька улыбнулся беззубым ртом, загукал.
За окном таял снег. Весна приближалась. Война приближалась. И надежда приближалась.
Фронт приближался с каждым днём.
В марте канонада стала слышна уже не только ночью, но и днём — глухие раскаты, от которых дрожали стёкла в окнах и начинал плакать Петька. Немцы в деревне заметно нервничали. Пьяных стало больше, обыски — чаще. Дважды приходили к Малаше, шарили по углам, но она научилась прятать самое ценное — травы, письма Андрея, засушенный цветок, который он подарил когда-то на хуторе.
Курт исчез в конце марта. Просто не пришёл попрощаться. Утром Малаша узнала от Степки-полицая (который теперь смотрел на неё с плохо скрываемой злобой), что герр офицер отбыл на передовую.
— Пропал твой заступник, — ухмыльнулся Степка. — Теперь держись, ведьма.
Малаша промолчала. Заперла дверь на засов и придвинула тяжёлый стол.
В апреле началось.
Сначала в небе появились наши самолёты — низко, строча из пулемётов по немецким позициям. Потом загрохотало так, что земля заходила ходуном. Малаша забилась с Петькой в подпол — там было тесно, сыро, но безопасно. Петька плакал, не переставая, а она зажимала ему рот рукой, боясь, что звук привлечёт чужих.
Трое суток они просидели в подполе. Еду брали с собой, воду — тоже. Наверх вылезали только по ночам, чтобы покормить Зорьку и козу...
На четвёртый день стрельба стихла.
Малаша вылезла из подпола, отодвинула стол, выглянула в окно.
По улице шли солдаты. В шинелях, с красными звёздами на шапках, усталые, закопчённые, но свои. Наши.
Она выбежала на крыльцо.
— Дочка, немцы есть в деревне? — крикнул молодой лейтенант, подбегая.
— Нету, — ответила она. — Третьего дня ушли. Перед самой канонадой.
— А полицаи?
— Кто в лес, кто в поле. Степка-дурак — тот с ними ушёл, боялся, видно.
Лейтенант кивнул, побежал дальше, к правлению. А Малаша стояла на крыльце, сжимая Петьку, и слёзы текли по щекам.
— Наши, — шептала она. — Наши, сынок. Дождались.
Освобождение было не таким, как в книжках.
Никто не кидался на шею освободителям с цветами. Люди выходили из домов осторожно, озираясь, будто не верили, что всё кончилось. Бабы молча смотрели на проходящие войска, мужики (те, что остались) несмело закуривали, предлагали махорку.
Малаша тоже стояла у калитки, когда мимо проходила колонна. Солдаты были измученные, обожжённые, в рваных шинелях. Многие хромали, опирались на палки. Но глаза горели — победно, радостно, устало.
Через три дня после освобождения в дверь постучали.
Малаша открыла — и обмерла.
На пороге стоял солдат. Худой, обросший щетиной, в шинели не по размеру, с костылём под мышкой. Левая нога — в самодельном сапоге, распухшая, перевязанная грязными бинтами.
Но глаза. Глаза она узнала сразу.
— Андрей, — выдохнула она.
— Здравствуй, жена, — сказал он хрипло.
Она бросилась к нему, обняла, прижалась, чувствуя, как он шатается под её весом, как пахнет от него потом, порохом и кровью.
— Живой, — шептала она. — Живой, родимый. Заходи скорей, заходи.
Она подхватила его под руку, втащила в избу, усадила на лавку. Андрей огляделся — будто не узнавал. Увидел зыбку с Петькой, который спал, раскинув ручки.
— Сын, — сказал он, и голос дрогнул.
— Сын. Твой. Петька.
Андрей смотрел на него долго, не отрываясь. Потом протянул руку, осторожно, боясь разбудить, коснулся маленькой ладошки. Петька во сне сжал его палец.
— Сын, — повторил Андрей, и по щеке его поползла слеза. Он не вытирал.
Она кормила его, поила, перевязывала рану. Нога была плоха — осколок задел кость, гноилось. В госпитале сказали — может, отнимут, если не пойдёт на поправку. Андрей сбежал, не долечившись. Хотел домой, к ним.
— Дурак, — ругалась Малаша, прикладывая к ране примочки с подорожником и календулой. — Ногу потерять хочешь?
— Без ноги как-нибудь, а без вас никак, — отвечал он, глядя, как она хлопочет.
Петька освоился быстро. Сначала смотрел на незнакомого мужика настороженно, прятался за мать. Потом привык, начал тянуть ручки, гукать. Андрей брал его на колени, качал, рассказывал сказки — те, что сам в детстве слышал.
— Ты не знаешь сказок, — смеялась Малаша.
— Теперь узнаю, — отвечал он.
Нога заживала медленно, но заживала. Малашины травы делали своё дело. Через месяц Андрей уже ходил по избе без костыля, хромал, но ходил. Через два — вышел во двор, починил покосившийся забор.
В июне пришла пора сенокоса. Андрей работал в поле, наравне с бабами и стариками, косил, ворошил, метал стога. Руки помнили, тело помнило — крестьянская работа не забывается, даже после войны.
— Ты бы берёг себя, — ворчала Малаша.
— Я себя берёгу, — отвечал он. — Я теперь живучий. Ты меня вылечила.
По вечерам они сидели на крыльце, смотрели на закат, слушали, как в траве стрекочут кузнечики. Петька ползал рядом, пытался поймать светлячков.
— Хорошо, — сказал однажды Андрей. — Тихо как. Будто и не было ничего.
— Было, — ответила Малаша. — И ещё будет. Война не кончилась.
— Знаю. Но пока — хорошо.
Она прижалась к нему. Где-то далеко, за лесом, всё ещё гремело — наша артиллерия била по немецким позициям. Но здесь, в деревне, было тихо. Им двоим. И сыну.
В августе пришла повестка.
Андрей долго держал её в руках, молчал. Потом посмотрел на Малашу.
— Комиссия, — сказал он. — В районе. Может, признают негодным. Нога-то ещё болит.
— А если признают годным?
Он не ответил. Оба знали ответ.
Малаша собрала узелок — еда, травы, чистые портянки. Андрей поцеловал Петьку, обнял её и ушёл. Снова.
— Вернусь, — сказал он на прощание. — Теперь точно вернусь.
Она стояла у калитки и смотрела вслед, пока он не скрылся за поворотом. Петька на руках тянул ручки, звал «тя-тя».
— Ничего, — прошептала Малаша. — Тятя вернётся. Он теперь живучий.
Комиссия в районе затянулась на три дня.
Андрей жил в переполненном госпитале, где на койках, в проходах, на полу лежали такие же, как он, — обожжённые, перевязанные, безрукие, безногие. Воздух был тяжёлый, пропитанный йодом, гноем и махоркой. Сестры сновали между ранеными, усталые, почерневшие, но не сдающиеся.
На третий день его вызвали.
В кабинете сидела комиссия — три военных врача с усталыми глазами. Андрей разделся, показал ногу. Рана зажила, но кость была повреждена, нога не сгибалась полностью, хромота оставалась навсегда.
— Ходить можешь? — спросил главный.
— Могу.
— Бегать?
— Хромать буду.
— Стрелять?
— Стрелять могу. Сидя.
Врачи переглянулись. Главный полистал бумаги.
— Смирнов Андрей Игнатьевич, 1915 года рождения, призван в 1940, участник финской и Отечественной войны. Два ранения, контузия. Инвалидность третьей группы. К строевой не годен. К нестроевой — ограниченно.
Андрей молчал, ждал приговора.
— Демобилизовать, — сказал главный. — По инвалидности.
У Андрея перехватило дыхание.
— То есть... домой?
— Домой, солдат. Война без тебя как-нибудь, а ты своё отвоевал. Ступай.
Он не помнил, как вышел из госпиталя. Как сел на попутную подводу, как трясся по разбитым дорогам, как ночевал на станциях. В голове было только одно: домой.
Деревня встретила его сумерками. Августовский вечер пах пылью, нагретой за день травой и парным молоком — где-то доили коров. Андрей шёл по улице, припадая на больную ногу, и сердце колотилось где-то в горле.
Вот их калитка. Вот крыльцо. Окно светится — Малаша дома.
Он толкнул калитку. Во дворе залаяла собака — откуда собака? Раньше не было. Из сеней выскочил лохматый пёс, залился лаем, но тут же завилял хвостом, будто понял — свой.
Дверь открылась.
На пороге стояла Малаша. В руке — лучина, в глазах — испуг и надежда. Увидела его — и выронила лучину.
— Андрей, — выдохнула она. — Ты?
— Я, — сказал он. — Домой. Насовсем.
Она кинулась к нему, повисла на шее. Андрей прижал её к себе, чувствуя, как она дрожит, как плачет, как пахнет её волосы — травами, дымом, домом.
Из избы донёсся детский плач. Петька проснулся, звал мать.
— Иди, — сказал Андрей. — Я с тобой.
Они вошли вместе.
Петька сидел в кроватке.Большой уже, почти год и три месяца. Смотрел на отца настороженно, насупившись.
— Петя, это тятя, — сказала Малаша, поднося сына к Андрею. — Тятя вернулся.
Петька молчал, вглядывался. Потом вдруг протянул ручку и ткнул Андрея в нос. И засмеялся.
— Узнал, — выдохнул Андрей и взял сына на руки. — Здоровый какой! Тяжёлый!
— Девять килограммов, — с гордостью сказала Малаша. — Ест хорошо, спит хорошо.
Андрей стоял посреди избы, держа на руках сына, и чувствовал, как внутри разливается тепло. То самое, ради чего стоило выжить.
Вечером они сидели за столом. Малаша наварила картошки, достала солёных огурцов, молока. Андрей ел жадно, будто не кормили год.
Она помолчала, потом спросила тихо:
— А ты... теперь совсем? Или опять уйдёшь?
— Совсем, — сказал Андрей. — Комиссия признала инвалидом. Нога не годна. Демобилизован.
Малаша закрыла лицо руками. Плечи её затряслись.
— Ты чего? — испугался Андрей.
— От радости, — всхлипнула она. — Дождалась. Думала, не дождусь. А дождалась.
Ночью они лежали в темноте, обнявшись. Петька спал в кроватке, посапывал. За окном шумел лес — тот самый, хуторской, хоть и далеко.
— А хутор наш... — начал Андрей.
— Стоит, — ответила Малаша. — Вернее, землянка бабкина. Я туда иногда хожу, травы собираю. Тихо там. Лес шумит. Домового, наверное, нет — ушёл.
— Домовой — это хорошо, — задумчиво сказал Андрей. — Свой дом — свой дух.
— Теперь здесь наш дом, — ответила Малаша. — Здесь.
Она прижалась к нему крепче.
— Андрей, — позвала шёпотом.
— М?
— Я ещё одного жду.
Он замер.
— Чего?
— Ребёнка. Твоего. Нашего. Ещё одного.
Андрей сел на кровати.
— Когда?
— В феврале, наверное.
Он смотрел на неё в темноте, не видел лица, но чувствовал улыбку.
— Малаша, — сказал он. — Ты чудо. Ты просто чудо.
Она засмеялась тихо.
— Я ж знающая.
Осень и зима пролетели как один день.
Андрей работал в кузнице — нога позволяла, сидя или стоя на месте. Ковал подковы, чинил плуги, делал петли для дверей. В колхозе рады были — мужиков почти не осталось, каждая пара рук на счету.
Малаша ходила тяжело, но не жаловалась. Возилась по дому, с Петькой, с хозяйством. Соседи заходили — кто за травой, кто за советом, кто просто поговорить. К ней привыкли. Своя стала.
В декабре пришло письмо от Курта. Странное, через оказию, переправленное с оказией через линию фронта. Всего несколько строк:
«Фрау Маланья. Я жив. Попал в плен к вашим. Сижу в лагере под Москвой. Кормят сносно. Лечат. Я благодарен судьбе, что встретил вас. Вы спасли Фрица, и, может, поэтому Бог меня хранит. Если выживу — вернусь в Баварию, буду учить детей. Помните: люди везде люди. Курт».
Малаша долго держала письмо в руках. Потом показала Андрею.
— Хороший мужик, — сказал Андрей, прочитав. — Жаль, что по разные стороны.
— Он не хотел воевать, — ответила Малаша. — Он учитель.
— Многие не хотели, — вздохнул Андрей. — Да что теперь...
Февраль ударил морозами. Но в избе было тепло — дрова Андрей заготовил с осени, на всю зиму.
В середине месяца, в метель, Малаша родила девочку.
Принимала та же бабка-повитуха, которая помогала с Петькой. Андрей снова сидел на кухне, курил, слушал крики и молился всем богам, каких знал.
Наконец дверь открылась. Бабка улыбнулась:
— Заходи, отец. Дочку принимай.
Малаша лежала бледная, уставшая, но счастливая. Рядом, в тряпице, лежал крошечный комочек.
— Двойное счастье, — сказала бабка. — Девочка. Здоровая, крепкая.
Андрей склонился над дочерью. Маленькое личико, крошечный носик, губки бантиком. Она открыла глаза — синие-синие, в мать.
— Как назовём? — спросила Малаша.
Андрей думал недолго.
— Настей, — сказал он. — В честь твоей матери? Или нет?
— Можно Настей, — улыбнулась Малаша. — Мать моя Анастасия была. Хорошее имя.
— Значит, Настя.
Он поцеловал жену, потом осторожно, боясь раздавить, поцеловал дочку в лобик.
— Спасибо, — сказал он. — За всё спасибо.
За окном выла метель. В избе было тепло, пахло молоком и счастьем. Петька спал в своей кроватке, не подозревая, что у него теперь есть сестра.
Война ещё шла. Где-то далеко гремели пушки, гибли люди. Но здесь, в этой избе, жизнь продолжалась.
Самая главная победа.
Конец.