Часть вторая. Серебряный свет.
Утро ворвалось в комнату вместе с лучами солнца, что настырно били в щель между тяжелых штор. Лайн открыл глаза и первое, что увидел — пустую кровать Кейна с уже остывшей подушкой. Сам же друг сидел у окна в кресле, полностью одетый, в свежей рубашке и с идеально начищенными очками на носу, и с самым скучающим видом листал какую-то книгу.
— Явился, — констатировал он, даже не подняв глаз. — А я уж думал, ты до обеда проспишь. Элинор прислала платье тебе. Вчерашнее, сам понимаешь, хоть выжимай.
Лайн спустил ноги с кровати и потянулся так, что хрустнули кости. Тело ныло после вчерашней тряски, но на душе было удивительно легко. Словно вчерашняя встреча с той девушкой — Марией — оставила в нём неведомый прежде свет.
Он быстро умылся, облачился в принесенное слугами платье — простой дорожный костюм из темно-синего сукна — и присоединился к Кейну.
Завтракали они в малой столовой, куда Элинор, несмотря на болезнь, велела накрыть для гостей. Кейн, жуя круассан, без умолку болтал о планах на день: заехать к знакомому аптекарю за микстурой для сестры, потом непременно наведаться в книжную лавку, где держат для него редкое издание, и только потом уже домой, к Лайну, где отец, граф де Варенн, наверняка уже потерял их из виду.
— Ты слушаешь меня вообще? — Кейн подозрительно прищурился, заметив, что друг смотрит куда-то сквозь него.
— А? Да, конечно. Книжная лавка, микстура, отец, — рассеянно отозвался Лайн, но мысли его были далеко.
Кейн лишь вздохнул и покачал головой.
После завтрака они вновь поднялись в покои Элинор. Она была бледнее вчерашнего, но при виде брата и Лайна на её губах заиграла слабая улыбка.
— Опять пришли меня мучить? — спросила она тихо, но с хитринкой в глазах.
— Мучить тебя? — Кейн нахмурился, усаживаясь на край кровати. — Я пришел убедиться, что ты пьешь лекарство. Давай сюда пузырек.
Элинор послушно протянула ему склянку. Кейн проверил, сколько осталось, неодобрительно цокнул языком, но ничего не сказал.
— Мы уезжаем, — произнес он мягче, чем обычно. — Ты береги себя. Слышишь? Не вставай без надобности, не простужайся. Я пришлю весточку, как доберемся.
— Кейн, я не маленькая, — улыбнулась она.
— Для меня ты всегда маленькая, — буркнул он, наклоняясь и целуя её в лоб.
Лайн тоже подошел попрощаться. Элинор поймала его руку и сжала.
— Присматривай за ним, Лайн. Он хоть и ворчит, а душа нежная.
— Присмотрю, — пообещал Лайн. — Выздоравливай.
Они уже спускались по лестнице, когда сзади послышался торопливый стук шагов и прерывистое дыхание. Обернувшись, они увидели Элинор. Босая, в одном ночном платье, накинув на плечи лишь тонкую шаль, она бежала за ними, держа в руке что-то блестящее.
— Кейн! — крикнула она и зашлась кашлем.
— Ты с ума сошла?! — Кейн рванул к ней, подхватывая под руки. — В таком виде! На холодном полу! Ты чего творишь?!
— Очки, — выдохнула она, протягивая ему новенькие очки в тонкой серебряной оправе. — Ты свои вчера разбил, когда упал. Я заметила. Велела слуге сбегать к мастеру, он к утру починил. Вернее, новые сделал.
Кейн замер. Смотрел то на очки, то на сестру, и лицо его, обычно суровое или насмешливое, вдруг дрогнуло.
— Дура ты, — сказал он хрипло. — Из-за очков рисковать собой. Я бы и старые поносил.
— А я не хочу, чтобы ты плохо видел, — улыбнулась она, кутаясь в шаль. — Ты же у меня книгочей.
Кейн обнял её. Крепко, по-медвежьи, но бережно, стараясь не причинить боли.
— Иди в постель, — велел он, отстраняясь. — Немедленно. И чтобы я не видел тебя на этом холоде. Я приеду через седмицу, проверю.
— Хорошо, братец, — покорно кивнула она и, послав им обоим воздушный поцелуй, поплыла обратно в дом.
Кейн смотрел ей вслед, потом надел новые очки, покрутил головой, привыкая, и буркнул:
— Хорошо сидят. Пошли уже, а то и правда отец заждался.
---
Дорога от особняка Кейнов до поместья Вареннов должна была занять часа три неспешной езды. Солнце поднялось уже высоко, припекало, и Лайн то и дело отдергивал шторку, вглядываясь в проплывающие мимо пейзажи.
Он знал, что рынок, где вчера они встретили Марию, должен быть где-то здесь. Но проехали трактир, проехали рощицу, а рынка всё не было.
— Проехали уже, — лениво заметил Кейн, читавший книгу. — Ты бы решил уже, чего хочешь.
— Я ничего не хочу, — буркнул Лайн, откидываясь на спинку.
И в этот момент карета, обогнув поворот, выехала прямо к рядам торговых лавок. Рынок! Они не проехали, они просто подъехали с другой стороны.
Лайн впился взглядом в толпу. Мелькали лица, платки, корзины, но её нигде не было. Сердце ухнуло куда-то вниз. Уехала? Не пришла сегодня?
И вдруг он увидел её. Она сидела на завалинке у крайней лавки, прикрыв глаза от солнца ладошкой, и, кажется, дремала. Корзинка с зеленью стояла рядом, почти пустая.
— Кейн! — Лайн рванул друга за рукав так, что книга едва не выпала. — Останови!
— Да что ж такое! — взвыл Кейн, но кучер уже привычно натянул вожжи.
Лайн выпрыгнул, едва не запутавшись в полах сюртука, и подбежал к ней. Мария, услышав шаги, открыла глаза и замерла. А потом улыбнулась — той самой светлой улыбкой, от которой у Лайна внутри всё переворачивалось.
— Сер Лайн? — она встала, поправляя платок. — Вы… опять здесь?
— Я проезжал мимо, — соврал он, хотя проезжать мимо можно было другой дорогой. — Увидел вас и… решил остановиться. Как торговля?
— Плохо сегодня, — вздохнула она. — Все разобрали с утра, а я припозднилась. Вот, остатки.
Она кивнула на корзинку, где сиротливо лежало несколько пучков петрушки да полдюжины васильков.
— А цветы? — спросил Лайн. — Продаешь цветы?
— Цветы? — удивилась Мария. — Так это ж сорняки, кто их покупать будет. Я их для красоты нарвала, в воду поставить дома.
— Я куплю, — решительно заявил Лайн. — Все.
Она уставилась на него круглыми глазами.
— Все? Зачем вам столько?
— Люблю цветы, — пожал плечами Лайн, чувствуя, как горят щеки. — Очень. Особенно васильки.
Он вытащил из кармана горсть серебра и ссыпал ей в ладонь.
— Это слишком много! — ахнула Мария. — Тут же на десять таких корзин хватит!
— А вы в следующий раз принесете еще, — нашелся Лайн. — Я буду забирать. Договорились?
Она смотрела на него, и в глазах её плясали солнечные зайчики. Потом медленно кивнула.
— Хорошо, сер Лайн. Как скажете.
— Лайн, — поправил он тихо. — Просто Лайн.
— Лайн, — повторила она, словно пробуя имя на вкус, и улыбнулась. — Спасибо вам… тебе. За всё.
— Это тебе спасибо, — ответил он, принимая из её рук охапку васильков.
Из кареты донеслось нетерпеливое покашливание.
— Мне пора, — с сожалением произнес Лайн. — Но я… мы еще увидимся?
— Каждую седмицу, — напомнила она. — Я здесь.
— Я запомню.
Он шел обратно к карете, прижимая к груди цветы, и чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Кейн, выглянув в окно, лишь головой покачал.
— Васильки? — спросил он скептически.
— Васильки, — подтвердил Лайн, забираясь внутрь. — Цветы моего сердца.
Кейн фыркнул, но промолчал. А карета покатила дальше, к дому.
---
Особняк Вареннов встретил их величием и холодом. Высокие колонны, мраморные львы у входа, челядь, выстроившаяся в две шеренги. Лайн вздохнул: дома всегда было так — торжественно, чинно и неуютно.
Отец ждал в кабинете. Граф де Варенн, мужчина грузный, с тяжелым взглядом и седой бородой клинышком, сидел в кресле у камина и потягивал вино. При виде вошедших он не шелохнулся, лишь бровь приподнял.
— Явились, — констатировал он тоном, не предвещавшим ничего хорошего. — Долго же вы ехали.
— Задержались у Элинор, — Кейн шагнул вперед и поклонился с уважением, но без подобострастия. — Она больна, граф. Требовался уход и лекарства.
— Знаю, — отрезал граф. — Мне донесли. Садитесь.
Они сели в кресла напротив. Тишина повисла тяжелая, как бархатные портьеры. Граф перевел взгляд на сына.
— А ты чего молчишь, Лайн? Или только по рынкам шастать горазд?
Лайн вздрогнул. Отец знал? Уже? Но он быстро взял себя в руки.
— Отец, я хотел сказать… — начал он, но граф перебил.
— Хотел сказать? Говори. Я слушаю.
И Лайн заговорил. Про поездку, про скуку, про случай с девушкой на дороге. Говорил и сам удивлялся тому, как легко слова слетают с языка. Про её серебряные волосы, про глаза цвета васильков, про то, как она смущается и краснеет, но в глазах её светится что-то настоящее, чистое.
Граф слушал молча. Лицо его оставалось непроницаемым, и лишь пальцы, барабанившие по подлокотнику, выдавали напряжение.
— Красивая девушка, значит, — перебил он, когда Лайн сделал паузу. — Серебряные волосы, васильковые глаза. А кто она, Лайн? Чья дочь?
Лайн запнулся. Он знал, что последует за этим вопросом. Знал и боялся ответа.
— Она… крестьянка, отец, — тихо сказал он. — Дочь простого мужика. Они торгуют на рынке зеленью.
Граф молчал. Смотрел на сына тяжело, исподлобья. Кейн замер в кресле, стараясь не дышать.
— Крестьянка, — повторил граф медленно. — Дочь мужика. Зеленщица.
Он встал, прошелся по кабинету. Лайн следил за ним взглядом, чувствуя, как внутри закипает отчаяние.
— Отец, я…
Дверь распахнулась, впуская запыхавшегося лакея.
— Ваше сиятельство! — выпалил он, кланяясь. — Там… там девушка пришла. Говорит, к господину Лайну. Деньги вернуть якобы должна.
Лайн подскочил как ужаленный. Кровь бросилась в лицо. Мария? Здесь? Зачем?
— Впусти, — приказал граф, не глядя на лакея. Глаза его сверлили сына. — Интересно, очень интересно.
В гостиную вошла Мария. Всё в том же простом платье, с той же корзинкой, но без цветов. При виде графа, возвышавшегося посреди комнаты как скала, она оробела, опустила глаза в пол и замерла у порога.
— Я… я извиняюсь, — пробормотала она, комкая в руках платок. — Господин Лайн… сер… вчера он дал мне слишком много денег. Я не могу принять. Вернуть пришла.
Она протянула вперед руку с зажатыми в кулаке серебряниками. Лайн шагнул к ней, взял за руку и мягко разжал пальцы.
— Не надо, Мария. Это мои деньги, и я имею право распоряжаться ими как хочу. Оставь себе.
— Но это слишком много, — прошептала она, поднимая глаза. В них стояли слезы. — Я не могу…
— Можешь, — твердо сказал Лайн.
— Как это понимать? — раздался сзади ледяной голос графа.
Лайн обернулся. Отец стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на них обоих с презрением.
— Это мои деньги, отец, — повторил Лайн. — Я имею право…
— Ты имеешь право! — рявкнул граф и со всей силы ударил ладонью по столу так, что подскочила чернильница. — Ты имеешь право помнить, кто ты! А ты — сын графа де Варенна! И всякая связь с крестьянами тебе запрещена!
Мария вздрогнула, ещё ниже опустила голову. Плечи её затряслись.
— Она не «всякая крестьянка»! — Лайн почувствовал, как в груди закипает гнев. — Она…
— Молчать! — рявкнул граф. — Забудь её имя. И ты, — он перевел взгляд на Марию, — чтобы ноги твоей здесь больше не было. Пошла вон!
Лайн схватил Марию за руку и, не говоря ни слова, потащил к выходу. В спину им летел голос отца:
— Чтобы больше я не видел тебя рядом с ней! Без особых причин к крестьянам не приближаться! Ты слышишь, Лайн?!
Они вышли в сад. Ноги сами вынесли их к старой беседке, увитой диким виноградом. Солнце уже клонилось к закату, и небо наливалось багрянцем.
Лайн опустился на скамью, закрыл лицо руками. Мария стояла рядом, не решаясь сесть.
— Прости, — глухо сказал он. — Прости, что так вышло. Отец… он не понимает.
Она молчала. Потом тихо спросила:
— Он правда запретит тебе видеться со мной?
Лайн поднял голову. В глазах его горела решимость.
— Пусть запрещает. Мне всё равно.
— Не говори так, — покачала головой Мария. — Он твой отец. И он прав по-своему. Я… я действительно никто. Простая девка с рынка.
— Не смей так говорить! — Лайн вскочил, схватил её за плечи. — Ты не никто. Ты — Мария. И я… я не хочу терять тебя.
Она подняла на него глаза. В них, сквозь слезы, пробивался робкий свет.
— Ты правда этого хочешь? Видеться со мной, зная, что будет?
— Правда, — твердо сказал он. — И плевать я хотел на все запреты.
Она улыбнулась сквозь слезы. И в этот миг на небе зажглись первые звезды.
Они прощались уже в полной темноте. Лайн вызвал карету, велел кучеру отвезти девушку до самого дома и проследить, чтобы с ней ничего не случилось. Мария села внутрь, прижалась лицом к стеклу и смотрела на него, пока карета не скрылась за поворотом.
Лайн вернулся в особняк. Не сказав отцу ни слова, прошел к себе в комнату, упал на кровать и долго лежал, глядя в потолок. Гнев кипел в нем, перемешиваясь с нежностью и отчаянием.
А потом усталость взяла своё. Он провалился в сон.
И приснилось ему поле. Бескрайнее, золотое от ромашек и синее от васильков. Мария шла по этому полю босиком, собирая цветы в подол платья, и смеялась. А он шел рядом, держал её за руку, и чувствовал себя бесконечно счастливым. Солнце светило, ветер играл её серебряными волосами, и не было вокруг ни отца, ни запретов, ни сословных преград. Только они двое и бескрайнее цветочное море.