Анна Стеклова никогда не думала, что окажется в такой глуши. Ленинградский ветеринарный институт, красный диплом, профессора, пророчившие ей аспирантуру, и вдруг — распределение в совхоз «Заря» какой-то там неведомой области. «Надо, Анечка, надо, — сказал тогда секретарь парткома, поправляя очки. — Кадры нужны на селе. Покажете себя — через три года вернетесь с опытом и рекомендациями».
Три года. Она мысленно поставила крест на своей жизни ровно на тысячу девяносто пять дней.
Октябрь встретил ее слякотью. Автобус, на котором она добиралась от районного центра, застрял в грязи за два километра до села, и Анне пришлось идти пешком, таща чемодан по размокшей дороге. Сапоги увязали по щиколотку, холодный ветер задувал под пальто, и когда она наконец увидела первые дома, то готова была разрыдаться от отчаяния.
Село называлось Березовка. Берез в ней, впрочем, почти не осталось — повырубили на стройки. Зато грязи было в избытке.
Общежитие при конторе оказалось маленькой комнатушкой с продавленным диваном, железной кроватью и печкой-буржуйкой. Умывальник висел в сенях, туалет — во дворе. Анна простояла посреди этого убожества минут десять, глотая слезы, потом собрала волю в кулак, растопила печь старыми газетами и, не раздеваясь, провалилась в тяжелый сон.
Утром ее разбудил громкий стук в дверь.
— Эй, жиличка! Вставай, показываться начальству надо!
На пороге стояла полная женщина лет пятидесяти в ватнике и резиновых сапогах. В руках она держала крынку молока и краюху хлеба.
— Теть Нюра я, комендантша, — представилась женщина, оглядывая Анну с головы до ног. — Худющая-то какая. Городская, сразу видать. На вот, подкрепись, а то с голоду помрешь, пока раскочегаришься. Председатель велел, как проснешься, сразу к нему в контору дуть.
— Спасибо, — растерянно пробормотала Анна, принимая снедь. — А который час?
— Седьмой уж. У нас тут рано встают, не то что у вас в Ленинградах. Давай, давай, шевелись.
Так началась ее новая жизнь.
Председатель совхоза, Иван Петрович Корягин, мужик грузный, с тяжелым взглядом исподлобья, принял Анну без лишних эмоций.
— Значит, зоотехник, — пробасил он, изучая ее документы. — Хорошо. Специалисты нам нужны. Только ты, милая, готовься: у нас не институт. Тут коровы доятся, навоз вывозится, план горит. Люди у нас простые, язык общий искать умеешь?
— Постараюсь, — твердо ответила Анна, хотя внутри все дрожало.
— Ладно. Бригадира Палыча знаешь уже? Нет? Познакомишься. Он тебе ферму покажет, с народом сведет. Если вопросы — приходи. И вот еще что, — он помялся, — мужики наши, они хоть и работящие, но с придурью. Кто выпить любит, кто баб. Ты это… Держи дистанцию. А то были уже у нас городские, ничем хорошим не кончалось.
Анна кивнула, хотя не совсем поняла, о чем он.
Палыч, бригадир, встретил ее на ферме. Это был невысокий мужичок с лицом, изъеденным седой щетиной, и вечно слезящимися на ветру глазами. Говорил он быстро, глотая окончания, и постоянно мял в руках шапку.
— Значит, так, Анна Михайловна, — тараторил он, ведя ее между коровниками. — Тут у нас все просто. Коровники номер один, два и три. В первом — нетели, во втором — дойное стадо, в третьем — молодняк и заболевши. Ветврач у нас свой есть, дядь Миша, он покажет, если что. А с народом вы сама как-нибудь… Я мужиков соберу, представитеся.
Мужики собрались в доильном зале — человек десять в грязных робах и сапогах. Они мялись у входа, переглядывались, кто-то курил в форточку. Анна, волнуясь, начала рассказывать про новые методы содержания скота, про важность гигиены вымени, про сбалансированные корма. Мужики слушали молча, но в их глазах читалась откровенная скука.
— Умно говорите, барышня, — раздался вдруг насмешливый голос из задних рядов. — Только коровы ваших книжек не читали. Им сено нужно, а не наука.
Анна поправила очки и вгляделась в толпу. Из полумрака выступил высокий парень — плечистый, русоволосый, с чуть кривоватой усмешкой на красивом лице. На вид ему было лет тридцать. Он стоял, лениво прислонившись к стене, и откровенно разглядывал ее.
— А вы, собственно, кто? — спросила Анна, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Я? — парень усмехнулся шире. — Николай я. Работаю тут, в третьем коровнике. А вы не обижайтесь, Анна Михайловна. Мы люди простые, к науке с непривычки. Вы нам главное дело говорите: что делать-то надо?
Анна растерялась. В институте ее учили работать с животными, но не с такими наглыми мужиками.
— Делать надо, — нашлась она, — чтобы в третьем коровнике поголовье пересчитали. Ветврач подозревает мастит. Завтра с утра чтобы все было готово.
— Сделаем, — кивнул Николай и подмигнул ей.
У Анны почему-то вспыхнули щеки.
Вечером она сидела в своей комнатушке, пила чай и думала об этом дне. Мужики на ферме, коровы, запах навоза и сена, бесконечная грязь за окном — все это давило неимоверно. И этот Николай с его нахальной усмешкой. Почему он так на нее смотрел? И почему она до сих пор помнит цвет его глаз — светлых, почти прозрачных, как у сибирской кошки?
За стеной завывал ветер. Где-то залаяла собака. Анна обхватила ладонями горячую кружку и дала себе слово: никаких романов, никаких деревенских историй. Она здесь, чтобы работать. Через три года она уедет и забудет это место как страшный сон.
Она еще не знала, как легко давать такие обещания и как трудно их держать.
Люба проснулась затемно. За окном еще было черно, только где-то далеко занимался бледный рассвет, а она уже нащупала ногами тапки и поплелась на кухню — ставить чайник, будить мужа, собирать сына в школу.
Николай спал на кровати, раскинув руки. Люба остановилась на пороге, посмотрела на него. Красивый. Даже сейчас, небритого, с растрепанными волосами, он был до невозможности красив. Широкие плечи, сильная шея, длинные ресницы. Девки в селе до сих пор заглядывались...
— Коль, вставай, — позвала она тихо. — На работу пора.
Он заворочался, открыл один глаз, поморщился.
— Рано еще.
— Ничего не рано. Палыч вчерась звонил, говорил, новая зоотехничка приехала, строгая. Велел, чтобы все с утра были.
Николай сел на кровати, почесал грудь.
— А, эта, в очках, — усмехнулся он. — Видел уже. Командует тут.
— Ты смотри не накомандуй, — Люба подошла, поправила ему воротник рубахи. — Человек городской, может, дело знает. Вы, мужики, только ржать умеете.
Николай поймал ее руку, притянул к себе, чмокнул в щеку.
— Ладно, мать, не ворчи. Встаю.
Мать. Он часто называл ее так. Сначала Любе нравилось — по-семейному, по-домашнему. Потом начало резать слух. Мать — это та, с кем дети, хозяйство, быт. А не та, кого любят.
Но она молчала. Любила его слишком сильно, чтобы придираться к словам.
За завтраком собирались быстро. Сын Пашка, второклассник, клевал носом над тарелкой с кашей. Николай торопливо хлебал чай, поглядывая на часы. Люба собирала ему узелок с обедом — хлеб, сало, пара вареных яиц.
— Ты сегодня когда вернешься? — спросила она, завязывая узелок.
— Как всегда. — Он надел телогрейку, шапку. — Вечером, наверное. Может, задержусь, если что.
— Если что — это если водка?
— Люб, не начинай, — поморщился он. — Работа у меня. Иди, Пашку провожай.
Он ушел, хлопнув дверью. Люба постояла минуту, глядя на закрытую дверь, потом вздохнула и пошла будить сына по-настоящему.
День покатился своим чередом: корова, куры, огород, стирка, обед. Соседка тетя Зоя заглянула на минуту, поболтать.
— Слыхала, новенькая приехала? — затараторила она, присаживаясь на табуретку. — Зоотехничка. Молоденькая, в очках, из Ленинграда сама. Красивая, говорят.
— Красивая? — Люба насторожилась, но вида не подала. — Ну и что.
— А то, что мужики наши уже носы повесили. Твой-то Колька видел ее?
— Видел, — спокойно ответила Люба, — Говорит, командует много.
— Командует — это хорошо. Лишь бы не командовала где не надо, — хохотнула тетя Зоя. — Ты, Любка, гляди в оба. Мужик у тебя видный, а эти городские — они ж бесстыжие, им только женатых увести.
Люба отмахнулась, но слова соседки засели занозой.
Вечером Николай вернулся поздно, пахло от него не спиртным, а почему-то бензином и еще чем-то неуловимо чужим.
— Где был? — спросила Люба, подавая ужин.
— Да так, — уклончиво ответил он. — Мотоцикл чинил у Кузьмича. Помогал ему.
Люба кивнула, но что-то кольнуло внутри. Мотоцикл у него и так был на ходу. И Кузьмич вроде сам мужик рукастый.
— Ты новую зоотехничку видел сегодня? — спросила она как бы невзначай.
Николай поднял глаза от тарелки. Взгляд его был спокоен.
— Видел. Проходила мимо.
— Красивая, говорят?
— Да так, — он пожал плечами. — Очкастая, худая. Не в моем вкусе.
Люба почему-то не поверила. Но спорить не стала.
Ночью, когда Николай уже спал, она долго лежала с открытыми глазами, слушая его ровное дыхание. За окном выл ветер, срывая последние листья с тополей. Люба думала о том, что скоро зима, что надо бы проверить закрома, забить поросенка, закупить уголь. И о том, что за пять лет брака Николай ни разу не сказал ей, что любит. А она ждала.
Она все еще ждала.
Октябрь кончался. Морозы ударили неожиданно рано — за одну ночь грязь схватилась коркой, лужи заледенели, а потом выпал снег. Сначала робкий, редкий, а потом повалил густо, застилая все вокруг пушистым одеялом.
Анна влюбилась в этот снег. Он словно стер серость, сделал мир чистым, светлым, почти праздничным. Даже в ее комнатушке стало уютнее — снег за окном приглушал звуки, создавал иллюзию тепла.
С Николаем они встречались теперь почти каждый день. Сначала случайно — на ферме, в коридорах конторы. Потом он стал заходить «по делу» — спросить о кормах, о прививках, о планах. Анна ловила себя на том, что ждет этих визитов, поправляет волосы перед очками, надевает кофточку понаряднее.
— Анна Михайловна, — сказал он как-то, застав ее за разбором бумаг. — А чего вы все одна да одна? Ходите вечером в клуб. У нас танцы по субботам. Молодежь собирается.
— Я не очень люблю танцы, — ответила Анна, краснея.
— Не любите или не умеете? — усмехнулся он. — Я могу научить. Приходите.
Она не пошла. Но в субботу вечером почему-то надела свое лучшее платье — синее, шерстяное, которое мама покупала ей на выпускной, — и долго смотрелась в мутное зеркало. А потом разозлилась на себя и легла спать.
В воскресенье он пришел сам.
На улице уже стемнело, когда в дверь постучали. Анна открыла — на пороге стоял Николай с бутылкой вина и кульком яблок.
— Замерзнете вы тут, — сказал он, проходя без приглашения. — Печку топить умеете?
— Умею, — растерянно ответила Анна.
— Плохо умеете. Вон, холодина какая. Давайте-ка я.
Он быстро, по-хозяйски, наколол лучины, разжег огонь. Печка загудела, выбрасывая в комнату волны тепла. Анна стояла у стола и смотрела на него. В какой-то момент она поймала себя на мысли, что любуется тем, как двигаются его руки — сильные, уверенные, но при этом удивительно бережные.
— Садитесь, — сказал он, закончив. — Вино будете?
Они пили вино из граненых стаканов, ели яблоки. Николай рассказывал о себе: как вырос в соседней деревне, как служил в танковых войсках, как вернулся и женился. Про Любу говорил скупо, без эмоций.
— Хорошая она, — сказал он, глядя в окно. — Хозяйственная. Сына растит. Только скучно мне с ней, Аня. Понимаешь? Скучно.
— Почему? — тихо спросила Анна.
— А потому что она вся в быту. Коровы, огород, стирка, готовка. Слова умного от нее не услышишь. А ты… — он повернулся и посмотрел ей прямо в глаза. — Ты другая. Говоришь — заслушаешься. И глаза у тебя умные. Красивые.
Аня смутилась, сняла очки, протерла запотевшие стекла.
— Не снимай, — попросил Николай. — Ты в них… ну, такая… своя, что ли. Не бойся их.
— Я и не боюсь, — улыбнулась она.
Он взял ее руку в свою. Ладонь у него была горячая, шершавая, с мозолями.
— Ань, — сказал он тихо. — Я ведь не просто так пришел. Я думал о тебе. Все время думаю. Как увидел тогда в коровнике, так и запала ты мне.
— Коля, у тебя же семья, — прошептала Анна, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
— Семья семьей, а сердцу не прикажешь. Любка… она привычка. А ты — чувство. Понимаешь?
Он потянулся и поцеловал ее.
И Анна, городская девочка, забыла обо всем. О маминых наставлениях, о собственном обещании, о жене, которая ждала его дома. В эту минуту существовал только он — его губы, его руки, его запах.
Утром он ушел рано, когда еще было темно. Анна лежала в кровати, смотрела в потолок и улыбалась. За окном падал снег — крупный, пушистый, белый. Ей казалось, что этот снег выпал специально для них, чтобы укрыть их тайну, сделать ее чистой и светлой.
Она любила. Впервые в жизни по-настоящему любила.
А через три дня пришла беда.
Тетя Зоя увидела их случайно. Шла вечером к колодцу за водой, а мимо, по темной улице, прошел Николай. Идет быстро, оглядывается, а сам откуда-то со стороны общежития. Тетя Зоя тогда ничего не сказала, но наутро прибежала к Любе.
— Любка, ты это… ты не серчай, но я тебе как соседка должна сказать. Видела я твоего Кольку вчера. Поздно уже. Шел он от конторы. А в конторе, сама знаешь, кто живет.
Люба застыла с половником в руке.
— Чего ты мелешь, теть Зоя?
— А того и мелю. Ты мужа-то спроси, где он вечерами пропадает.
Люба отложила половник, вытерла руки о фартук. Внутри все оборвалось.
— Спасибо, теть Зоя, — сказала она ровно. — Я разберусь.
— Ты только не скандаль, — зачастила соседка. — Ты по-умному. Мужик он видный, девки сами вешаются. А городская эта… она ж бесстыжая, у нее ни стыда ни совести.
После ухода тети Зои Люба долго сидела на табуретке, глядя в одну точку. Потом встала, оделась и пошла к конторе.
Она не знала, что скажет. Просто хотела увидеть эту женщину. Понять, чем она взяла ее Колю.
Анна сидела в своей комнате и читала. Когда в дверь постучали, она подумала, что это Николай, и бросилась открывать. На пороге стояла незнакомая женщина — полная, румяная, с мокрыми от слез глазами.
— Вы Анна? — спросила женщина глухо.
— Да. А вы?
— Я Люба. Жена Николая.
Анна отшатнулась, будто ее ударили. Мир покачнулся, поплыл перед глазами.
— Зачем вы пришли? — выдавила она.
— Поговорить хочу, — Люба вошла, не дожидаясь приглашения, оглядела комнату. — Хорошо живете. Чисто. Книжки вон. Не то что у нас — вечно все вверх дном.
— Послушайте, Люба… — начала Анна.
— Нет, это ты послушай, — перебила Люба, и голос ее дрогнул. — Ты городская, ученая. Ты, может, и не знаешь, как у нас тут. А я знаю.. Сына ему родила. Дом на себе тяну, хозяйство, огород. А он к тебе ходит. Зачем?
— Я не… — Анна запнулась. — Я не звала его.
— А он сам пришел, — горько усмехнулась Люба. — Знаю я этих мужиков. Им новизна нужна, острота. А ты для него — острота. Поиграет и бросит. А я? Мне с ним жить дальше. Мне в глаза людям смотреть. Ты об этом подумала?
Анна молчала. Ей было стыдно. Так стыдно, как не было никогда в жизни. Перед ней стояла живая женщина, с болью в глазах, с дрожащими губами, и эта женщина была права.
— Я не хотела… — прошептала Анна.
— Хотела не хотела, а сделала, — отрезала Люба. — Ладно. Я не затем пришла, чтоб тебя ругать. Я пришла спросить: любишь ты его?
Анна подняла глаза. В них стояли слезы.
— Люблю, — сказала она честно.
Люба покачнулась, будто ее ударили. Помолчала, потом выдохнула:
— А он тебя?
— Говорит, что любит.
— Ну и дура, — Люба вытерла слезы рукавом. — Дура ты, девка. Мужики лишь бы что говорят, лишь бы свое получить. А ты веришь. Ты ему, может, игрушка на час, а ты душу открыла. И мне сердце разбила. И себе.
Она повернулась и пошла к двери. У порога остановилась.
— Ты уезжай, — сказала она не оборачиваясь. — Пока не поздно. Уезжай, пока он и тебя не сломал, и нас. Потому что он не уйдет от меня. Сын у него, дом. А ты… Ты уедешь, и забудется все. А мы останемся. И будем жить дальше. Как жили.
Дверь закрылась. Анна стояла посреди комнаты и смотрела на снег за окном. Он все падал и падал, засыпая следы, засыпая дороги, засыпая ее надежды.
Николай пришел через три дня. Все это время Анна не выходила из комнаты, сказалась больной. Она не ела, почти не спала, только лежала и смотрела в потолок. Перед глазами стояла Люба — ее лицо, ее слезы, ее слова: «Дура ты, девка».
Когда он постучал, она не сразу открыла. Потом впустила.
Николай вошел, стряхивая снег с шапки. Был он какой-то притихший, мял рукавицы в руках.
— Чего не выходишь? — спросил хрипло. — Заболела?
— Была у меня Люба, — тихо сказала Анна.
Николай вздрогнул, отвел глаза.
— Знаю, — буркнул он. — Сказала мне.
— И что?
— А что? — он вдруг разозлился. — Что ты от меня хочешь, Аня? Чтобы я бросил все и ушел к тебе? Думаешь, легко?
— Ты говорил, что любишь, — напомнила она.
— Люблю, — не глядя на нее, ответил он. — Люблю, а что толку? Любка… она без меня пропадет. И пацан. А ты… ты сильная. Ты без меня не пропадешь.
Анна смотрела на него и не верила своим ушам.
— То есть я сильная, поэтому могу потерпеть? Поэтому могу быть тайной любовницей, пока ты с женой живешь?
— А чего ты хочешь? — он поднял на нее глаза, и в них была тоска. — Чтобы я развелся?
— Я думала, что любовь — это когда вместе, — тихо сказала Анна. — А у тебя, Коля, не любовь. У тебя — развлечение.
— Дура ты, — зло бросил он. — Ничего ты не понимаешь.
— Это мне уже говорили, — усмехнулась Анна. — Ступай, Коля. К своей Любе. К сыну. К дому.
Он постоял, хотел что-то добавить, но махнул рукой и вышел. Хлопнула дверь.
Аня подошла к окну. За стеклом валил снег. Тот самый первый снег, который казался ей таким чистым и светлым всего несколько дней назад. Теперь он был просто холодным, белым, равнодушным.
Она простояла так долго, пока не замерзла. А потом села писать заявление на отпуск — ей нужно было уехать, хотя бы на неделю, чтобы прийти в себя. А там видно будет.
В марте Анна уехала из Березовки. Перевелась в другой совхоз, подальше. Перед отъездом зашла попрощаться с Любой.
Та встретила ее настороженно, но в дом пригласила. Посадила чай пить. Говорили о чем-то неважном — о погоде, о планах, о коровах.
— Ты не держи на меня зла, — сказала Анна на прощание. — Я не со зла. По глупости.
— Знаю, — вздохнула Люба. — Ты прости и ты. Бабы мы, нам друг друга жалеть надо, а не грызть. Мужики свое получат, а мы меж собой мириться должны.
Они обнялись на пороге. Снег уже таял, с крыш капало, по дорогам бежали ручьи.
Анна села в автобус и уехала. Люба пошла в дом — готовить ужин. Николай должен был скоро вернуться с работы.
Она вошла в кухню, остановилась у окна. За окном был март, солнце, капель. И почему-то вспомнился тот октябрьский снег, первый в том году. Красивый, чистый, обманчивый.
Как и вся их история.
Продолжение следует.....