Из дневника Анны Алексеевны Окуловой, камер-фрейлины великой княжны Ольги Николаевны
В конце мая 1838 года. Государь Николай Павлович, возвращаясь из Берлина, где был с императрицей (Александра Федоровна), наследником (Александр Николаевич), Николаем Николаевичем, Михаилом Павловичем и Александрой Николаевной, самым неожиданным образом посетил шведского короля в Стокгольме.
Там было все приготовлено к принятию наследника, который, путешествуя по Европе, посетил также и Швецию. Бернадот, после приветствия с тремя великими князьями, обращается к наследнику и спрашивает:
- Qui donc est се général? (Кто этот генерал?).
- Je suis le père de ce jeune homme (Я отец этого молодого человека), - отвечает государь.
Можно себе представить удивление, восторг Бернадота. И сей, ничего не стоящий визит нашего императора, - был великий шаг политики (здесь Швеция находилась в нейтральном статусе между Англией и Россией).
14 июня 1838 года. Американец, приехавший в Петербург, желал видеть графа Чернышева (Александр Иванович) и генерала Адлерберга (Владимир Федорович). Будучи впущен к ним, он говорил: "Государи мои, я столько слышал дурного про вашего императора, столько о несчастьях России, что хотел собственными глазами испытать справедливость сего мнения.
Объехав большую часть России, я видел везде счастливых подданных, благодетельные распоряжения мудрого правителя, - чадолюбивого отца; в восхищении от вашего монарха, друга человечества, я пришел поблагодарить за счастье, которое познала душа моя.
Чем мог бы я почтить сего благодетеля человечества? Все дары в свете были бы его недостойны, и к тому же я их не имею; но вручите ему от меня жёлудь, сорванный с гробницы Вашингтона. Сей также был друг человечества, и cие мое приношение достойно российского монарха".
Чернышев доставил сей жёлудь государю, который приказал садовнику Эйлерсу посадить его в землю.
Суббота, 20 августа 1838 года. В 8 часов утра, мы приехали на Петергофскую гавань; множество народа собралось на пристани провожать великих княжон (здесь к родителям в Берлин): князь Голицын, Кочубеи, семейство Виельгорских, фрейлины, - одним словом все те, с которыми мы так весело и приятно провели лето.
Великая княгиня Елена Павловна, которая так добра была для великих княжон и для всех нас, провела вчерашний день в Александрии, ночевала и проводила своих племянниц. Маленькие великие князья, особенно Константин Николаевич, очень плакали, оставаясь одни, без своих сестриц, которых очень любят.
Мы со всеми обнялись, поцеловались, поплакали и сели на пароход "Штергоф", дабы доплыть до "Геркулеса", который по величине своей, не мог приплыть к берегу и стоял довольно далеко.
Поездка наша продолжится не более месяца; оставляем людей милых, добрых, но не таких, без которых бы невозможно было жить: вот почему разлука ее довольно сносна. Теперь воображаю себе, как должно быть ужасно расставаться на долгое время с теми, которых любишь душевно.
До "Геркулеса" нас провожал великий князь Михаил Павлович, князь Василий Долгоруков и Марья Трофимовна Пашкова, дочь Ю. Ф. Барановой. На "Геркулесе" остались только те, которые должны ехать в Берлин: две великие княжны (Ольга и Александра Николаевны), Баранова и я, баронесса Фредерикс с дочерью, князь Меншиков (Александр Сергеевич), граф Виельгорский (Михаил Юрьевич), граф Гейден и прочие служащие на пароходе, камер-юнгферы, наши горничные, лакеи и прочие, всего 215 человек, в числе коих более 100 матросов.
"Геркулес" наш чрезвычайно хорош, - просторен, чист, даже великолепен. Так как погода была прекрасная, то мы, все время почти, на палубе завтракали, обедали, работали. Погода так хороша, что движение корабля совсем неприметно. Дай Бог, чтобы так продолжалось до конца путешествия.
Оставив Петергоф, мы проехали Кронштадт, несколько маленьких островов; попался пароход "Флюгер", возвращающийся из Любека , который был послан возвестить в Штеттине "о выезде 20 числа великих княжон". На известных расстояниях, по заливу расставлены маяки, которые днем видны довольно хорошо простыми глазами, а в телескопе превосходно, ночью же, - освещены огнями и светятся точно большие звезды на небе.
Вечер прекрасный и после чаю, матросы, собравшись на палубе, пели песни. Когда они уже устали, то начали петь мы под аккомпанемент гитары графа Виельгорского, сначала песни хором, а кончили молитвою "Отче наш". В 10 часов после ужина все разошлись.
Воскресенье, 21 августа 1838 года. Ночь провела очень хорошо, спала долее обыкновенного, ибо качание корабля, когда не очень сильно, то очень усыпляет. Каюты наши находятся под рулем, и всю ночь скрып оного был слышен, точно как скрып от ворот в простых избах.
Сегодня день проведи точно также как и вчера, т. е. иногда все вместе, а иногда каждая за своей книгой. Я читаю то же, что и Ольга Николаевна "l'Histoire des ducs de Bourgone par Barante" ("История герцогов Бургундских барона Баранта").
Князь Меншиков, очень веселый и умный собеседник, рассказывал нам, как "он, воспитан будучи в Лейпцигском университете, начал свою службу в дипломатическом корпусе, потом вступил в артиллерию, был послан в Персию и задержан "пленником" и, наконец, как по желанию императора вступил в морскую службу при вступлении его на престол".
Граф Гейден, флигель-адъютант императора и сын адмирала Гейдена (Логин Петрович), отличившегося при Наварине (1829), также очень интересен в своих рассказах. В 1829 году он был на острове Св. Елены и видел гробницу Наполеона, которая означается тремя каменьями, присланными для построения его кухни. Дом в Лонгвуде, в котором жил Наполеон, обращен в конюшню; спальня служит амбаром, в который ссыпают овес. А Наполеон, не менее того, все остается великим человеком в истории.
Понедельник, 24 августа 1838 года. После такого приятного начала, какой ужасный конец! Поутру я проснулась, чувствуя необыкновенное движение корабля и, хотев привстать с постели, почувствовала такое головокружение, что принуждена была опять лечь.
С трудом отвели меня на палубу; там я нашла уже всех в болезненном положении: все лежали без движения и только слышно было, как того или другого тянуло рвать; расстояние, приличия, - все забыто. Великие княжны на полу, подле них горничные девушки без всякой возможности оказать малейшую услугу; мужчины прислуживают, поддерживают головы, одним словом, без них мы бы пропали.
Ужасно вспомнить треск мачт, шум ветра, препятствующего распускать или свертывать паруса; матросы, толпящиеся из одного места в другое. Но что всего страшнее, чего не могу вспомнить без содрогания сердца, это - корабль почти опрокинутый и море выше борта. Я почти уверена была, что нужно было сделаться чуду, чтобы избавиться смерти; надежда не покидала ни на минуту, но я приготовлялась к смерти и препоручила себя и всех своих милосердию Божию. Чего мы не испытали в сии два дня?
Гром, молнии, ветер, качка корабля, изломанная мачта, морская болезнь попеременно угощали нас и приводили в трепет.
Из воспоминаний Елизаветы Николаевны Львовой
Лето 1840 года мы провели в Эмсе с г-жой Львовой, которая ездила туда лечиться; на водах мы познакомились с Кюстином и никто из нас не знал, что, побывав в России в 1839 году, он уже издал свои "Записки", в которых он не только отзывался недостойным образом о России, но даже передавал конфиденциальные беседы, которые он имел с императором Николаем Павловичем.
Так как Кюстин был человек весьма любезный, то мы с удовольствием провели несколько вечеров в его обществе. В то время, в обществе, говорили "о желании французов перевезти в Париж останки Наполеона" и я заметила Кюстину, что это делает честь французскому народу.
На это он отвечал мне: "Ах сударыня, к чему играть с огнем? Может быть эти останки вызовут еще революцию, а у нас их и так было довольно. Господь воздвигнул Наполеону лучший памятник в мире - скалу св. Елены, перед которой не проходит ни одно судно, не преклонив флаг".
Кюстин ошибся: останки Наполеона были перевезены впоследствии в Париж и так как в тот день было 10 градусов мороза, то публики собралось очень мало и спокойствие не было нарушено.
Кюстин написал что-то "очень милое" в альбом нашей тетки Марии; когда по возвращении нашем в Петербург мы услыхал, как "дурно отзывался Кюстин о России" и как он "не умел оценить сделанного ежу приема", то тетка наша, возмутившись некоторыми местами его "Записок", вырезала из своего альбома тот листок, на котором написал Кюстин, положила его в конверт и отослала Кюстину в Париж.
Я думаю, его уколол несколько этот знак презрения со стороны девушки, которая была патриотка душой.
Я припоминаю как мне рассказывали, что однажды, на вечере у императрицы Александры Фёдоровны, император Николай Павлович, входя к ней в залу, сказал при всем обществе, довольно немногочисленном:
- Я прочел только что статью Кюстина, которая чрезвычайно насмешила меня; он говорит, будто "я ношу корсет"; он ошибается, "я корсета не ношу и никогда не носил", но я посмеялся от души над его рассуждениями, что "императору напрасно носить корсет, так как живот можно уменьшить, но совершенно уничтожить его невозможно".
Через несколько времени после появления "Записок" Кюстина, к нам приехал Бальзак, но ему, конечно, не оказали такого приема как Кюстину, хотя с ним обошлись чрезвычайно вежливо, так что Бальзак, возвратившись в Париж, говорил, что "он получил в Петербурге оплеуху, которую следовало бы дать скорее Кюстину".
Другие публикации:
- Нечего жалеть, что не была на перенесении праха Наполеона, одно разочарование (Из переписки графов Нессельроде: Карла Васильевича, Дмитрия Карловича и Марии Дмитриевны)