Меня зовут Аня. Я из Ростова-на-Дону. И если бы пару лет назад кто-то сказал мне, что я однажды буду спокойно и честно рассказывать про бариатрическую операцию — без оправданий, без шуток «для прикрытия», без желания провалиться сквозь землю, — я бы не поверила. Тогда мне казалось, что лишний вес — это моя личная неудача, моя вина, мой характер, слабость, отсутствие силы воли. А теперь я понимаю: ожирение у многих людей — это болезнь, которая умеет маскироваться под «просто ешь меньше». И она рушит жизнь не громко, а исподтишка.
Я не была полной всю жизнь. В школе я была обычной девочкой, даже скорее худоватой. Резко всё изменилось после беременности. Сначала я набрала «как все» — ну, плюс, ничего страшного. Потом оказалось, что сбросить так же легко, как набрать, уже не выходит. Грудное вскармливание, недосып, вечная усталость, перекусы на бегу, чай с печеньем «чтобы мозг хоть как-то работал». После родов я вернулась на работу, а там начался привычный марафон: дети, дом, дедлайны, «надо быть сильной», «все справляются, и ты справишься». Я справлялась. Только организм не спрашивал, хочу ли я платить за это весом, давлением и постоянной одышкой.
Вес прибавлялся медленно. Это самая коварная часть. Он не «упал на меня» за два месяца. Он полз, как тень. Ты вроде всё та же — та же работа, те же друзья, тот же юмор, те же привычки. А потом однажды понимаешь, что избегать лестниц стало нормой. Что ремень безопасности в машине давит неприятно. Что ты выбираешь в кафе не то, что хочется, а то, что «не стыдно». Что на семейных фотографиях ты стоишь не в центре, а чуть сбоку и чуть позади — как будто тебя там не должно быть.
Я долго считала, что проблема решается дисциплиной. В моей голове было чёткое кино: вот я соберусь, перестану есть сладкое, начну ходить, похудею и буду молодец. Я так делала раз десять. И каждый раз повторялся один и тот же сюжет: минус семь–десять килограммов, плато, срыв, плюс двенадцать. Потом — чувство провала, злость на себя, стыд. И дальше — очередной «понедельник». Самое страшное, что в какой-то момент начинаешь привыкать к мысли: «ну, значит, так и буду жить». Не потому что тебе комфортно, а потому что силы бороться уже нет.
А потом пришли анализы. Сначала глюкоза — «на верхней границе». Потом эндокринолог спокойно сказал: «Если ничего не менять, это будет расти». Потом давление — всё чаще. Потом храп и странные паузы дыхания ночью, о которых говорил муж: «Ты будто задерживаешь воздух, а потом резко вздыхаешь». Я стала просыпаться разбитой, как будто ночью не отдыхала, а дралась. Ещё появились боли в коленях и пояснице, и я стала планировать маршруты не по красоте улиц, а по наличию лавочек. Вот тогда мне впервые стало не просто обидно — мне стало страшно.
Трагедия в моей истории не выглядит как сцена из фильма, где всё рушится в один день. Это было похоже на накапливающуюся усталость. Но был один вечер, который я помню почти поминутно. Мы поехали в торговый центр. Я решила «взять себя в руки» и купить что-то красивое, чтобы поднять настроение. В примерочной зеркало показало мне не меня, а какую-то тяжёлую, чужую женщину с усталым взглядом. Я стояла и вдруг поняла: я живу так, будто постоянно извиняюсь за своё существование. За место, которое занимаю. За воздух, который выдыхаю с одышкой. За стул, который вдруг заскрипит. За то, что мне нужно передохнуть.
Я вернулась домой и впервые сказала вслух: «Мне нужна медицинская помощь. Не мотивационный ролик. Не марафон. Врач».
Слово «бариатрия» я сначала произносила мысленно, будто это что-то запретное. Мне казалось, что это крайняя мера, «для тех, у кого совсем всё плохо». И я одновременно боялась операции и стыдилась того, что вообще о ней думаю. У меня в голове сидел внутренний критик: «Не смогла сама — ищешь лёгкий путь». Сейчас я знаю, что бариатрическая операция — это не лёгкий путь. Это другой путь. И он требует дисциплины не меньше, чем диеты, просто дисциплина становится осмысленной, потому что появляется инструмент, который реально помогает.
Я долго читала, сравнивала, разговаривала с людьми. В Ростове несколько бариатрических хирургов, но я пошла на консультацию к профессору Хитарьяну в больницу РЖД. Не потому что «громкое имя», а потому что мне хотелось, чтобы со мной говорили профессионально и без лишних эмоций — как с взрослым человеком, который пришёл лечить болезнь. Ну и чтобы максимально чувствовать себя в безопасности, если всё так соглашусь лечь на операционный стол. Я помню, как волновалась в коридоре: мне казалось, что сейчас меня будут стыдить или уговаривать. Не было ни того, ни другого.
Меня расспрашивали подробно и спокойно: как давно растёт вес, какие попытки были, как я сплю, есть ли давление, как с сахаром, что по желудку, что по печени, как переносимость нагрузок. Я впервые услышала фразу, от которой у меня внутри всё как-то разжалось: «Наша задача — не просто сделать операцию, а сделать так, чтобы вы потом жили нормально и безопасно». Это звучало не как обещание, а как принцип.
Потом началась подготовка. И именно подготовка дала мне чувство реальности процесса. Это не «сегодня захотела — завтра прооперировали». Были обследования крови, оценка железа и витаминов, показатели сахара, липидов, печёночные ферменты. Были консультации специалистов, чтобы снизить риски. Был осмотр желудка — чтобы исключить то, что может потребовать другого подхода. Были разговоры про питание, воду, витамины, про то, что после операции нужно регулярно сдавать анализы и принимать добавки, потому что иначе можно получить дефициты. И чем дальше я шла, тем меньше у меня оставалось романтики и тем больше появлялось уважения: это серьёзная медицина, а не «хирургическая диета».
Я выбрала операцию осознанно. И всё равно в ночь перед ней почти не спала. Страх был не про боль. Страх был про ответственность: «А если я не справлюсь? А если я испорчу результат? А если внутри я всё та же, и никакая операция не поможет?» Я помню, как утром меня проводили, как вокруг всё было организовано и спокойно. Персонал в центре конечно очень грамотный и подход такой размеренный, спокойный. Помню, как анестезиолог задавал вопросы, как мне объясняли этапы. И потом — темнота.
Проснулась я в палате уже после операции, слабая, с сухостью во рту и странным ощущением, будто внутри всё «собрано заново». Боль была терпимой — не как в ужасах из интернета, а скорее как после сильной нагрузки, плюс дискомфорт от газа после лапароскопии, который иногда отдаёт в плечи. Мне помогали вставать достаточно рано, и это оказалось важным: движение реально ускоряет восстановление. Я помню первые шаги по коридору, когда ты идёшь медленно, держась за себя, и думаешь: «Неужели я это сделала?»
Первые дни были очень дисциплинированными: пить по глоткам, не торопиться, следить за самочувствием. Постепенное расширение питания — строго по рекомендациям. Я поняла, что после операции нет места героизму. Если начинаешь «доказывать», что ты сильная, организм быстро ставит на место. Это учит уважать своё тело. Не «ломать» его, а сотрудничать.
И вот здесь в мою историю вошла трагедия, которая стала проверкой на прочность. Через несколько недель после выписки умерла мама. Болезнь была долгой, мы морально готовились, но когда это происходит, подготовиться невозможно. Мир становится глухим. Всё вокруг будто замедляется. Я помню, как сидела на кухне и смотрела в одну точку, и у меня было одно желание: выключить боль. Раньше я выключала её едой. Это звучит некрасиво, но честно. Еда была моим обезболивающим, моим «не думать», моим «только бы пережить этот вечер».
А теперь я физически не могла сделать то, что делала раньше. Я не могла «заесть» горе. Не потому что мне запретили, а потому что тело не принимало прежний объём, прежний темп, прежнюю схему. И это сначала было страшно. Потому что боль вышла наружу. Накрыла полностью. Но потом случилось то, чего я не ожидала: мне пришлось проживать эту боль по-настоящему.
Я начала говорить. С мужем, с подругой, с психологом. Я плакала так, как не плакала годами. Я ходила пешком короткими маршрутами — не для похудения, а чтобы не сойти с ума в четырёх стенах. Я научилась переживать эмоции, не пряча их внутрь. И вот это, как ни странно, стало частью моего «исцеления» не меньше, чем снижение веса.
В то же время я не буду врать: было трудно. Когда тебе плохо, забота о себе кажется бессмысленной. А после бариатрии «забота о себе» — это конкретные действия: пить воду, есть медленно и по плану, следить за белком, принимать витамины, не пропускать контрольные анализы. В горе не хочется ничего. Но я держалась за распорядок как за поручень. Не потому что я железная, а потому что я поняла: если я отпущу, я снова провалюсь в то место, откуда выбиралась годами.
Первые заметные изменения начались примерно через месяц-полтора. Ушли отёки. Лицо стало другим — не «модельным», а просто живым. Давление стало спокойнее. Сон начал налаживаться. Я стала легче вставать утром. Одышка уходила постепенно: сначала я могла пройти дольше без остановки, потом подняться на пару этажей без того, чтобы делать вид, что мне срочно нужно посмотреть сообщение в телефоне. Мелочи, которые раньше казались нормой, вдруг превратились в победы.
Потом пришёл период, о котором редко говорят в красивых историях: плато и бытовые сложности. Вес иногда «замирал», и в такие недели мозг начинал паниковать: «Всё, это конец, дальше не будет». Но врач заранее предупреждал, что так бывает, организм адаптируется, и это не провал. Нужно продолжать делать своё: режим, вода, белок, движение, витамины, контроль. Я с удивлением обнаружила, что дисциплина после операции — не насилие над собой, а нормальная рутина. Как чистить зубы. Как платить счета. Просто часть жизни.
Были и неприятные моменты, но тоже вполне реалистичные. Например, волосы начали выпадать сильнее примерно через три–четыре месяца. Меня это испугало. Но мне объяснили, что при быстрой потере веса и стрессах для организма такое бывает, особенно если не добирать белок или есть дефициты железа. Я сдала анализы, скорректировала питание и добавки. Это не волшебство, но это управляемо, если не игнорировать.
Самый важный поворот случился не на весах. Он случился в голове. Я перестала жить в цикле «держусь — срываюсь — ненавижу себя». Я начала есть медленнее. Я стала чувствовать насыщение. Я научилась отличать голод от тревоги. Я научилась останавливаться не потому что «нельзя», а потому что «уже достаточно». И это было новым ощущением, как будто в мозге появилась кнопка, которой раньше не существовало.
Через полгода я впервые купила одежду без мыслей «главное — чтобы скрывало». Я купила вещь, которая мне просто понравилась. И расплакалась в примерочной. Не от восторга и не от жалости к себе. От облегчения. От ощущения, что я возвращаюсь.
Через девять месяцев мы поехали на выходные за город. Я много ходила. Я не искала лавочки. Я не думала, выдержу ли лестницу. Я думала о реке, о ветре, о том, что хочется сфотографировать. И я поймала себя на мысли, которая стала для меня настоящим «хепи финалом»: я снова живу в моменте. Не в стыде. Не в выживании. Не в постоянном подсчёте «сколько я ещё продержусь». А просто живу.
А вот и новая я на фото. Снова дома, но уже с другим результатами анализов.
Я не стала идеальной. У меня бывают тяжёлые дни. Я всё ещё иногда хочу спрятаться от эмоций. Но теперь у меня есть инструменты, чтобы не возвращаться в старую яму. У меня есть тело, которое не тянет меня на дно каждый день. У меня есть здоровье, которое можно улучшать, а не только терять. И у меня есть опыт, который я никому не пожелаю, но который научил меня одному: помощь — это не слабость.
Конечно, я рада, что доверилась Александру Георгиевичу. Скажу откровенно, что видела в интернете и более низкие цены на бариатрию, а где-то находила более высокие, но в основном у всех такие же. Я решила не гнаться за самой низкой ценой, рискуя здоровьем. Основным критерием был опыт специалиста. Искала, где большой поток операций и специализация именно на таком виде лечения. Советую поступать так же всем, кто интересуется. Не оперируйтесь у мало известных хирургов по низкой цене. Тут мне сделали скиду и я осталась довольна. Выполнял сам профессор.
Если бы меня спросили, в какую сторону изменила мою жизнь бариатрия, я бы ответила так: в сторону честности. Мне пришлось признать, что ожирение — это не «плохой характер», а болезнь с физиологией и психологией. Мне пришлось признать, что я не обязана терпеть и молчать. И мне пришлось научиться жить так, чтобы не прятаться за едой, когда больно.
Я часто думаю о маме. О том, что она бы сказала, увидев меня сейчас — не только более лёгкую физически, но и более устойчивую внутри. И я почему-то верю, что она бы не обсуждала килограммы. Она бы сказала: «Хорошо, что ты снова улыбаешься по-настоящему».
Вот это и есть мой счастливый финал. Не цифра на весах. А возвращение себя.
Автор статьи:
пациентка Анна Кривошеева, Ростов-на-Дону
для профессора Хитарьян А. Г., НИИ бариатрии РостГМУ
Сайт профессора Хитарьяна
Телефон ассистента: +7 928 619 91 11
ㅤ
Похожие статьи на Дзене
ㅤ
Бариатрическая хирургия - враг или друг
Пациенты, которым я отказал в бариатрической операции — и почему
Что бариатрическая операция не решает — и почему это нормально
Я жалею только об одном — что не сделала это раньше. История моей жизни