Глава 6 Звонок
После той ночи в сарае Нина не могла уснуть трое суток.
Она вернулась в город, разобрала сумку, постирала вещи, сходила в магазин, ответила на пропущенные звонки от Лены. Делала всё на автомате, а мысли были там — в сарае, у разрытой земли, над старым медальоном.
Ключи лежали на тумбочке в прихожей. Все одиннадцать.
Она перекладывала их каждый вечер на подушку, чтобы чувствовать засыпая. Металл уже не казался холодным, но тёплым, почти живым. Иногда среди ночи она просыпалась и нащупывала связку рукой, просто, чтобы убедиться, что ей не приснилось.
Приснилось?
Нет. Фотография, медальон, ключик — всё было в сумке, в боковом кармашке, завернутое в чистую тряпицу. Она не знала, зачем привезла это в город. Может, чтобы не оставлять в сарае. Может, чтобы быть ближе.
На третий день зазвонил телефон.
Нина посмотрела на экран. Незнакомый номер, городской, с кодом их района. Она почему-то сразу поняла, кто это.
— Алло?
— Нина? — Голос был женский, напряжённый, с металлическими нотками. — Узнала?
Нина узнала. Тётя Зина.
— Да, — сказала она коротко.
— Ты в городе?
— В городе.
Пауза. Слышно было, как Зина тяжело дышит в трубку, будто решается. Раньше за ней такого не водилось — всегда говорила не думая, резала правду‐матку в глаза. А тут мялась, подбирала слова.
— Слушай, — начала она другим тоном, мягче, почти ласково. — Мы тут с Витей подумали... Может, ты приедешь? Поговорить надо. По‐родственному.
Нина молчала.
Она смотрела на ключи. Они лежали на тумбочке — два старых, семь на кольце, два медных. Все одиннадцать. В утреннем свете они поблёскивали тускло, будто подмигивали.
— Ты меня слышишь? — спросила Зина.
— Слышу.
— Так приедешь?
— Зачем?
Снова пауза. Зина явно не ожидала вопроса. Она привыкла, что её слушаются, не переспрашивают.
— Ну как зачем... — Зина замялась. — Дело есть. Важное. Про бабушку.
Нина усмехнулась. Про бабушку. Когда бабушка была жива, Зина называла её «старая» и «скряга». А теперь — «про бабушку».
— Я приеду в субботу, — сказала Нина.
— Вот и хорошо, вот и ладно, — затараторила Зина. — Мы ждём. Чаю попьём, поговорим. Я пирожков испеку, с капустой, ты же любишь?
Нина любила. Бабушкины пирожки. С капустой, с яйцом, с картошкой. Зина никогда их не пекла.
— До субботы, — сказала Нина и положила трубку.
Она стояла посреди прихожей, сжимая телефон в руке. Сердце колотилось где‐то у горла.
Зина никогда не звала её на чай. Ни разу за тридцать два года.
До субботы оставалось четыре дня.
Нина ходила на работу, делала отчёты, отвечала на письма, пила кофе с коллегами. Всё как всегда. Но внутри было другое чувство — будто она ждёт чего‐то важного, а чего — сама не знает.
Вечерами она доставала свёрток, раскладывала на столе фотографию, медальон, ключик.
Фотография была старая, с загнутыми углами. Бабушка в белом платье, с фатой, с цветами в руках. Рядом дедушка — в костюме, при галстуке, молодой, улыбающийся. Нина всматривалась в его лицо и пыталась найти что‐то знакомое. У неё не было ни одной его фотографии. Бабушка никогда не показывала.
Медальон она открывала каждый вечер. Читала записку, водила пальцем по стёршимся буквам.
«Прости, Аня. Так вышло. Я ждал тебя всю жизнь. К.»
Кто ждал? Дедушка ждал бабушку? Или бабушка ждала его? Теперь уже не спросить.
Ключик был совсем крошечный, сантиметра два, с узорчатой головкой. Нина пробовала приложить его к шкатулкам, которые нашла в сарае, — не подходил. Значит, от чего‐то другого. Может, от той самой шкатулки, которой нет.
В пятницу вечером позвонил Сергей.
— Завтра приедешь? — спросил он.
— Да. К Зине.
— Я знаю. Она вчера заходила, спрашивала, не видал ли я тебя.
Нина насторожилась.
— И что ты сказал?
— Сказал, что видал. Что ты в сарае копалась, банки перебирала.
— А про...
— Про находку — ни слова. — Сергей говорил спокойно, уверенно. — Не волнуйся. Я не болтаю.
Нина выдохнула.
— Спасибо.
— Только она всё равно что‐то знает. Не от меня. От кого‐то ещё.
— От кого?
— Не знаю. Но в деревне слухи быстро расходятся. Может, кто‐то видел, как ты из сарая выходила. Может, свет ночью заметили.
Нина вспомнила ту ночь. Фонарик, темноту, разрытую землю. Если кто‐то и видел свет, то издалека, не понял бы, что там происходит.
— Ладно, — сказала она. — Завтра разберусь.
— Я рядом буду, если что.
— Спасибо.
Он положил трубку.
В субботу утром Нина села в электричку.
За окном мелькали берёзы, серые поля, редкие деревни. Она смотрела и не видела. В голове крутилось одно: что скажет Зина? Что она знает? Откуда?
На всякий случай она оставила свёрток дома, в тайнике за книжной полкой. Ключи взяла с собой — все одиннадцать. Они лежали в кармане куртки, тяжёлые, тёплые, надёжные.
На своей станции она вышла, села в автобус. За окном потянулись знакомые места: лес, поле, поворот на деревню.
Автобус остановился у старого магазина. Нина вышла и пошла пешком.
Дом бабушки встретил её тёмными окнами и тишиной. Она не заходила — сразу пошла к Зине.
Зина жила через три дома. Крашеный зелёный забор, новые ворота, пластиковые окна. Всё чужое, не бабушкино. Нина всегда чувствовала здесь холод, даже когда заходила в гости маленькой. Зина не любила детей, особенно чужих. Своих у неё не было.
Нина открыла калитку, прошла по дорожке. Дверь открылась до того, как она постучала.
Зина стояла на пороге — крашеные рыжие волосы, острый подбородок, губы поджаты. Такая же, как на поминках. Только взгляд другой. Не наглый, а тревожный. Бегающий.
— Заходи, — сказала она. — Витя, чай ставь.
В доме пахло свежим ремонтом, краской и чем‐то приторно‐сладким — дешёвым освежителем воздуха. Нина разулась, прошла в кухню. Дядя Витя сидел за столом, ссутулившись, перебирал бахрому скатерти.
— Здравствуй, Нина, — тихо сказал он.
— Здравствуйте.
Он не поднял глаз. Только кивнул куда‐то в сторону стола, будто приглашая сесть.
Зина суетилась у плиты, гремела чашками. На столе уже стояла тарелка с пирожками — румяными, пышными, явно не магазинными.
— Ты садись, садись, — затараторила Зина. — С дороги устала. Пирожки горячие, только из печки.
Нина села.
— Ну, рассказывай, — сказала Зина, ставя перед ней чашку. — Как там в городе?
— Нормально.
— Работаешь?
— Работаю.
— А Ленка твоя как? Подружка?
— Тоже нормально.
Пауза.
Зина села напротив, сложила руки на столе. Пальцы у неё были тонкие, с ярко‐красным маникюром, явно свежим. К чему бы это?
— Слушай, — начала она. — Мы тут с Витей поговорили... Насчёт бабушкиного наследства.
Нина молчала. Взяла пирожок, откусила. Капуста, пережаренный лук, тесто пресное. Не бабушкины.
— Ты не подумай чего, — Зина заговорила быстрее. — Мы не жадные. Просто... ну, сарай этот... Он же старый, гнилой. Ты там чего нашла?
Нина посмотрела ей прямо в глаза.
— Ничего.
Зина моргнула.
— Как ничего?
— Обычный сарай. Старые банки, тряпки, инструменты. — Нина говорила спокойно, ровно, не отводя взгляда. — Вы же сами говорили: гнильё одно.
Зина переглянулась с Витей. Тот опустил глаза, заёрзал на стуле.
— Ну, мало ли, — Зина поправила волосы. — Слухи ходят. Люди говорят...
— Кто говорит?
— Да соседи. Сергей этот... — Зина махнула рукой. — Болтают, что ты там клад нашла.
Нина усмехнулась.
— Сергей не болтает.
— А кто тогда?
— Не знаю. Может, тебе показалось.
Зина побагровела. Щёки пошли красными пятнами, губы сжались в тонкую нитку.
— Ты мне тут не груби, — голос её зазвенел. — Я по‐хорошему позвала. По‐родственному. А ты...
— А я ничего не нашла, — перебила Нина. — Пустой сарай. Пустые банки. Пустые коробки. Хочешь — сама посмотри.
Она встала.
— Спасибо за чай.
— Посиди! — Зина тоже вскочила, стул с грохотом отлетел назад. — Я не договорила!
— А я всё сказала.
Нина пошла к двери. В прихожей обулась, накинула куртку. Рука сама нащупала в кармане ключи — одиннадцать штук, холодные, спокойные.
— Нина! — крикнула Зина из кухни. — Не будь дурой! Если что нашла — по закону делиться надо! Мы тоже наследники!
Нина открыла дверь, вышла на крыльцо.
Зина выбежала за ней. Волосы растрепались, глаза злые, острые.
— Ты пожалеешь! — крикнула она вслед. — Я в суд подам! Я всё проверю! Я участкового позову! Он у тебя обыск сделает!
Нина не обернулась.
Она шла по улице, мимо чужих домов, мимо запертых калиток, мимо старых яблонь. Ветер дул в лицо, холодный, октябрьский. В кармане грели ключи.
У бабушкиного дома она остановилась.
Сарай стоял на месте. Тёмный, молчаливый, с просевшей крышей. Обычный сарай. Ничего особенного.
Нина подошла к двери, толкнула.
Щеколда поддалась легко.
Внутри было светло. Солнце било сквозь щели, пыль танцевала в лучах, переливалась золотом. Пахло деревом, сеном и чем‐то ещё — сладковатым, бабушкиным.
Нина прошла к порогу, опустилась на колени.
Половица лежала ровно, плотно, будто её никогда не поднимали. Ни щели, ни зазора. Только тёмное дерево, стёртое за сорок лет.
Она провела пальцем по краю. Доска не подалась.
Нина улыбнулась.
— Спасибо, ба, — прошептала она. — Ты всё сделала правильно.
Она сидела на полу, прижавшись спиной к стене, и смотрела, как пляшут пылинки в солнечных лучах. Где‐то далеко кричали петухи, лаяли собаки, тарахтел мотоцикл. Деревня жила своей жизнью.
Телефон зазвонил.
Сергей.
— Ты в деревне? — спросил он.
— Да.
— Я у Зины видел, как ты выходила. Всё нормально?
Нина посмотрела на сарай, на небо в щелях, на свои руки.
— Всё хорошо, — сказала она. — Всё действительно хорошо.
— Дрова привезти? Печку истопить?
— Ага. Буду благодарна.
— Иду.
Она убрала телефон в карман, поднялась, отряхнула колени.
На пороге обернулась.
— Я вернусь, — сказала она сараю. — Не прощаюсь. И вышла.
Подписывайтесь и комментируйте, продолжение следует...
Зина позвала «на чай». Впервые за тридцать два года. Спросила про клад. Откуда она знает? Я ничего не сказала. Просто ушла. А потом зашла в сарай, села на пол, смотрела на пыль в солнечных лучах. И вдруг поняла: бабушка всё сделала правильно. Этот сарай — не про вещи. Он про другое. Вам приходилось сталкиваться с роднёй, которая вдруг вспоминает о вас, когда пахнет деньгами?