Настька, дочка моя, всё уши прожужжала: "Мам, ну заведи ты этот Дзен, ну что тебе стоит!"
Я отмахивалась, отмахивалась, а потом думаю:
Двенадцать лет на маршруте, тысячи лиц, тысячи историй. Куда им деваться-то? В голове уже не помещаются. Одни печальные, от которых ком в горле стоит до самого вечера. Другие смешные, такие что пассажиры косятся, когда я сама с собой хихикаю. Ну и завела. Вот, рассказываю теперь.
***
Заходит как-то женщина. Лет пятьдесят с небольшим, не больше. Одета аккуратно, пальто бежевое, сумка кожаная. Видно, что не бедствует. Но лицо такое, будто только что из боя вышла. Не плачет, нет. Глаза сухие. Но что-то в них такое, знаете. Как у человека, который давно разучился удивляться.
Села у окна. Достала телефон, посмотрела на экран и убрала обратно. Вздохнула так, что я аж через весь салон услышала.
Подхожу к ней за оплатой проезда. А она на меня смотрит и вдруг говорит:
– Вы не поверите, что у меня сегодня случилось.
Я билет ей даю, а сама думаю: "ну началось". Но что-то в её голосе такое было. Не истерика, не жалоба. Что-то другое. Спокойствие какое-то странное.
– Что случилось-то? — спрашиваю.
Она на меня посмотрела, помолчала секунду. Потом усмехнулась. Но не весело, а так, будто сама себе не верит.
– Я сегодня на развод подала. После двадцати четырёх лет брака.
Ох ты ж. Двадцать четыре года. Это ж целая жизнь.
– Ну-ну, — говорю. — И что, прям так вот взяли и подали?
Она кивнула. Руки у неё сильные, рабочие, с коротко стриженными ногтями. Сцепила их на коленях и начала рассказывать.
***
Людмилой её звали. Познакомились они с Виктором в две тысячи первом году. Ей тридцать было, ему тридцать два. Он тогда на подъёме был, в строительной компании работал, деньги хорошие получал. Красивый, уверенный в себе. Улыбка такая снисходительная, будто всем вокруг делает одолжение. Люда тогда подумала, что это обаяние. Потом поняла, что это характер.
Поженились в две тысячи втором. Свадьба хорошая была, гости, ресторан. Виктор всем говорил, что жену свою на руках носить будет. Первые годы и правда неплохо жили. Квартиру купили в ипотеку, ремонт сделали. В две тысячи третьем сын родился, Денис. Люда бухгалтером работала в небольшой фирме, зарплата скромная, шестьдесят пять тысяч. Виктор зарабатывал раза в три больше.
Слушаю её, а сама думаю: пока всё нормально звучит. Где же подвох?
– А потом, — продолжила Людмила, — в две тысячи десятом он впервые это сказал.
– Что сказал?
Она посмотрела в окно. За окном февраль, серость, снег грязный. Небо такое, будто его забыли постирать.
– Развожусь я с тобой.
Сказала и замолчала. Я жду. Она молчит.
– И что? — не выдержала я. — Из-за чего?
Людмила повернулась ко мне. Губы дрогнули, но голос остался ровным.
– Из-за супа. Я борщ пересолила. Он попробовал, отодвинул тарелку и говорит: всё, развожусь. Терпеть это больше не намерен.
Думаю про себя: из-за супа? Серьёзно?
– И что вы? — спрашиваю.
– А что я? Испугалась. Мне тридцать девять лет, ребёнку семь, работа так себе. Куда я пойду? Стою на кухне, реву. Прощения прошу. Обещаю, что больше никогда не пересолю. Он посмотрел на меня, усмехнулся и говорит: ладно, на первый раз прощаю. Но попробуй ещё раз.
Она замолчала. Я тоже молчу. А что тут скажешь?
– И это было только начало, — добавила Людмила тихо.
***
Слушаю её дальше. А она мне рассказывает, как дальше было.
После того первого раза Виктор понял, что нашёл рабочий инструмент. Угроза разводом действовала безотказно. Люда боялась. Боялась остаться одна, боялась, что сын без отца будет, боялась, что не справится на свою зарплату.
– Посуду не так помыла, — перечисляла Людмила, загибая пальцы. — Развожусь. Денег попросила на зимние сапоги. Развожусь. Подруга в гости приехала, засиделись до одиннадцати вечера. Развожусь. К маме на выходные съездила без спроса. Развожусь. Задержалась на работе на полтора часа. Развожусь. Купила сыну кроссовки без разрешения. Развожусь.
Шестнадцать лет. Шестнадцать лет она это слышала. Раз пятьдесят, не меньше. Может, и больше. Она уже со счёта сбилась.
– И каждый раз пугались? — спрашиваю.
Людмила покачала головой.
– Первые лет пять, да. Каждый раз как ножом по сердцу. Ладони потеют, ноги ватные становятся. Плакала, просила, обещала исправиться. А потом что-то сломалось внутри. Или, наоборот, встало на место.
– Это как?
Она посмотрела на меня. Глаза у неё были странные. Не злые, не грустные. Спокойные какие-то. Как у человека, который давно всё для себя решил.
– Я поняла, что он блефует.
***
А поняла она вот что. Виктор никогда не собирался разводиться. Ему это было невыгодно. Квартира куплена в браке, значит, делить пополам. Ипотеку вместе платили. Дача у него от родителей осталась, это да, его собственность. Но машина, которую Люда сама на себя оформила и сама за неё платила, это её. Накопления, которые он на свой счёт складывал, при разводе тоже делятся.
А главное, кто ему готовить будет? Убирать? Рубашки гладить? Виктор за двадцать четыре года ни разу сам себе яичницу не пожарил. Ни разу носки в стиральную машину не положил. Потому что зачем, если жена есть?
– Он говорил "развожусь", а сам и не думал, — объяснила Людмила. — Для него это было как дрессировка. Сказал страшное слово, я испугалась, сделала, что он хотел. Удобно и бесплатно.
Слушаю её и думаю: "ну надо же. Вот люди бывают".
– И когда вы это поняли? — спрашиваю.
– В две тысячи двадцать втором. Сыну уже девятнадцать было, он в армию собирался. Я сидела одна дома, Виктор на работе. И тут звонит он мне и говорит: "я тут с ребятами в ресторан собрался, ужин мне не готовь". А я как раз курицу запекла, три часа у плиты простояла. И он так небрежно, знаете: "Не готовь". Будто я пустое место.
Людмила помолчала.
– И я вдруг поняла: а ведь он меня ни во что не ставит. Вообще. Я для него обслуга. Бесплатная прислуга, которую можно припугнуть, и она всё сделает.
Кровь у меня застучала в висках от её слов. Знакомое чувство.
– И что вы сделали? — спрашиваю.
Людмила улыбнулась. Впервые за весь разговор. Улыбка у неё была странная. Не добрая, не злая. Деловая какая-то.
– Я начала готовиться.
***
Готовиться она начала основательно. Как бухгалтер со стажем, она знала, что такое финансовое планирование. И применила свои знания к личной жизни.
Первым делом открыла отдельный счёт. В другом банке, не в том, где у них с Виктором общий. Карту не заводила, только мобильное приложение. Чтобы никаких следов. На этот счёт она начала откладывать деньги. Понемногу. Пять тысяч в месяц, потом семь, потом десять. Со своей зарплаты, со своих премий. Виктор не следил, сколько она зарабатывает. Ему было всё равно. Главное, чтобы ужин на столе стоял.
– За четыре года, — тихо произнесла Людмила, — я накопила два миллиона восемьсот тысяч рублей.
Я чуть билеты из рук не выронила.
– Сколько?!
– Два восемьсот. На депозите лежат, проценты капают. Виктор понятия не имеет.
Думаю про себя: ничего себе. Четыре года молчать, копить, ждать. Это ж какое терпение надо иметь.
– И это ещё не всё, — продолжила она.
***
Следующим шагом была консультация с юристом. У Людмилы была подруга ещё со студенческих времён. Лариса. Они вместе в институте учились, только Людмила на бухгалтера пошла, а Лариса на юриста. Сейчас Лариса в юридической конторе работала, на семейных делах специализировалась.
– Я ей позвонила в январе две тысячи двадцать третьего, — рассказывала Людмила. — Говорю: Лар, мне нужна консультация. Но строго конфиденциально.
– И что Лариса?
– Всё поняла с полуслова. Мы встретились в кафе, далеко от нашего района. Я ей всё рассказала. Про угрозы, про шестнадцать лет. Она слушала, записывала. А потом говорит: Люда, ты молодец, что готовишься заранее. Большинство женщин приходят уже после того, как муж чемоданы собрал.
Людмила достала из сумки папку. Синюю, канцелярскую, как в бухгалтерии. Раскрыла её и показала мне. Там стопка бумаг. Выписки из Росреестра, копия свидетельства о браке, справки, таблица с расчётами.
– Это план раздела имущества, — объяснила Людмила. — Лариса мне всё расписала. Квартира наша куплена в браке. Делится пополам. Его дача от родителей, это его. Моя машина на меня оформлена, это моя. Совместные накопления на его счету, сто восемьдесят тысяч, делятся пополам. А про мой отдельный счёт он не знает.
Смотрю на эту папку и не знаю, что сказать. Четыре года она это готовила. И муж ничего не знал.
– А сын? Он знал?
Людмила покачала головой.
– Нет. Денис ничего не знал, пока в армии был. Не хотела его отвлекать. Когда вернулся, в декабре двадцать пятого, тогда рассказала.
– И как он?
– Он через неделю после возвращения сам ко мне подошёл и говорит: " Мам, а чего ты с папой до сих пор живёшь? Он же тебя ни во что не ставит".
Я аж рот раскрыла.
– Сам сказал?!
– Сам. Говорит: " я ещё до армии замечал, как он с тобой разговаривает". Тогда я ему всё и рассказала. Что готовлюсь, что есть деньги, есть план. Он обнял меня и сказал: "мам, я тебя поддержу".
Слушаю её и ком в горле стоит. Хороший сын вырос.
***
Но до того, как сын вернулся, было ещё кое-что. Был момент, который окончательно всё решил.
Это случилось летом две тысячи двадцать четвёртого. К ним приехали родственники Виктора. Его сестра с мужем. Приехали на неделю. Людмила всех обслуживала. Готовила завтраки, обеды, ужины. Убирала. Бельё меняла.
– Семь дней, — говорила Людмила. — Семь дней я как проклятая крутилась. Вставала в шесть утра, ложилась в час ночи. Виктор перед сестрой хвастался, какая у него хозяйственная жена.
– А сестра что?
– А сестра сидела на диване и указания давала. Этот салат не так порезан. Эта котлета пережарена.
Людмила замолчала. Пальцы у неё сжались в кулаки.
– И вот, в последний день их визита, мы все сидели за столом. Я накрыла праздничный ужин. Виктор открыл вино. И тут сестра его говорит: "Ну что, Вить, когда ты уже разведёшься с этой и нормальную жену найдёшь?"
Я аж охнула.
– Так и сказала? При вас?!
– При мне. При всех. А Виктор усмехнулся и говорит: да я уже сто раз грозился, а она всё никак не уходит. Прилипла, не отдерёшь.
Слушаю её, а у самой кровь в висках стучит.
– И вы что?
– А я сидела и молчала. Улыбалась даже. Потому что я знала то, чего они не знали. Я знала, что у меня уже полтора миллиона на счету. Что у меня план раздела имущества. Я сидела и думала: "смейтесь, смейтесь. Посмотрим, кто будет смеяться через год".
***
Момент настал в конце января две тысячи двадцать шестого.
Виктор пришёл с работы злой. Что-то там не сложилось, начальник наорал, премию срезали. Но Виктор не умел справляться с плохим настроением сам. Он его выливал. На неё.
Зашёл на кухню, посмотрел на ужин. Котлеты с пюре. Сел, попробовал.
– Пересолено, — бросил он.
Людмила молча смотрела на него.
– Я тебе сколько раз говорил про соль? Двадцать лет уже говорю. Ты специально, что ли?
Она молчала.
– Чего молчишь? Язык проглотила?
Людмила пожала плечами.
И тут он это сказал. То, что говорил раз пятьдесят за последние шестнадцать лет. То, чего она ждала четыре года.
– Всё. Развожусь я с тобой. Надоело. Найду себе нормальную женщину, которая котлету пожарить может.
Он откинулся на стуле. Улыбка у него была такая, как всегда. Снисходительная. Глаза как у кота, загнавшего мышь в угол. Ждал, что она сейчас заплачет. Начнёт просить прощения. Как всегда.
А Людмила посмотрела на него и сказала:
– Хорошо.
***
Виктор не сразу понял.
– Что «хорошо»? — переспросил он.
– Хорошо, разводимся, — спокойно ответила Людмила. — Я согласна.
Слушаю её и думаю: вот это поворот.
– Он сначала решил, что я шучу, — продолжала Людмила. — Засмеялся нервно. Говорит: "что за цирк"? Я ему: "никакого цирка. Ты предложил развод, я согласилась. Квартиру делим пополам".
– И что он?
Людмила помолчала.
– Рот приоткрылся, будто воздух кончился. Сидит, смотрит на меня. Потом говорит: "ты что, серьёзно"? Я говорю: "абсолютно. Ты шестнадцать лет мне этим грозишь. Пятьдесят раз, не меньше. Я согласна".
Она замолчала. Я жду.
– А потом он начал сдавать назад, — тихо добавила Людмила. — Так быстро, что я даже не ожидала.
***
Виктор начал говорить, что она его неправильно поняла. Что он не серьёзно. Что это он так, в сердцах. Что он её любит, ценит, не представляет жизни без неё.
– За пять минут, — горько усмехнулась Людмила, — он сказал мне больше хороших слов, чем за последние десять лет.
– И вы что?
– А я достала папку.
Она рассказала, как положила на стол эту синюю канцелярскую папку. Как раскрыла её. Как показала ему выписки, расчёты, план раздела.
– Вот это квартира. Делится пополам. Вот это твоя дача, остаётся тебе. Вот это моя машина, остаётся мне. Вот это совместные накопления, сто восемьдесят тысяч, делим пополам.
Виктор смотрел на бумаги. Лицо у него было такое, будто он впервые в жизни жену видит.
– Ты это когда успела? — выдавил он.
– Четыре года готовила, — ответила Людмила. — С две тысячи двадцать второго.
Он молчал. Она молчала.
Потом он спросил:
– А если я скажу, что передумал? Что не хочу разводиться?
Людмила посмотрела на него. Долго смотрела.
– Виктор, ты шестнадцать лет мне этим угрожал. Шестнадцать лет я боялась. А потом четыре года готовилась. Ты думал, я зависимая и беспомощная. А у меня два миллиона восемьсот тысяч на отдельном счету, о котором ты не знал. У меня план раздела имущества. У меня сын, который меня поддерживает. Ты столько раз говорил "развожусь". Ну вот. Разводимся.
Она замолчала. Я тоже молчу.
– Он заплакал, — тихо добавила Людмила.
– Заплакал?
– Да. Первый раз за все годы я видела его слёзы. Говорил, что не хочет. Что любит. Что исправится. Что даст мне всё, что попрошу.
Смотрю на неё, а у самой ком в горле.
– И что вы?
Людмила посмотрела в окно.
– Я сказала: "поздно, Витя. Шестнадцать лет назад было не поздно. Четыре года назад было не поздно. А сейчас уже всё".
***
Три дня после того разговора превратились для Виктора в ад. Он пытался её остановить. Звонил каждый час. Присылал сообщения. Купил букет роз, сто одна штука, притащил домой. Людмила посмотрела на эти розы и сказала: "красивые. Поставь в вазу". И ушла в комнату.
– Он ко мне подходил ночью, — рассказывала она. — Я в гостиной на диване спала эти дни. Не хотела рядом с ним лежать. Он приходил, садился рядом. Говорил, что двадцать четыре года вместе. Что квартиру обустроили. Что сына вырастили. Что нельзя это просто так выбросить.
– А вы?
– А я лежала и думала: "а для тебя эти двадцать четыре года что значили? Годы с человеком, которого ты любил? Или годы с бесплатной прислугой"?
Она помолчала.
– И знаете, что самое обидное? Он ни разу за эти три дня не извинился. Не сказал: прости, что я так с тобой обращался. Только просил не уходить. Как будто я вещь какая-то.
***
На третий день Виктор приехал с кольцом.
Людмила вернулась с работы, а он стоит в коридоре. В костюме, при галстуке, букет в одной руке, коробочка бархатная в другой.
– Говорит: "Люда, давай заново поженимся. Обновим отношения. Я купил тебе кольцо, мы обменяемся клятвами. Я буду другим человеком".
– И вы?
– Я посмотрела на это кольцо. Красивое, с камушком. И спросила его: "Вить, а где ты был все эти годы, когда я плакала на кухне после твоих угроз"?
Виктор молчал.
– Где ты был, когда я боялась лишнее слово сказать?
Молчал.
– Где ты был, когда твоя сестра называла меня "этой", а ты смеялся?
Молчал.
– Он не знал, что ответить. Стоял с этим кольцом, как дурак. А я прошла мимо него на кухню. Потому что есть-то всё равно надо. Даже когда разводишься.
***
Денис, сын, всё это время был рядом. Видел, как отец старается.
– Подошёл ко мне и спросил: "мам, ты точно решила? Может, дать ему шанс"?
– И что вы ответили?
Людмила вздохнула.
– Я сказала: "сынок, я дала ему шестнадцать лет шансов. Каждый раз, когда он угрожал и я оставалась, это был шанс. Пятьдесят шансов я ему дала. Больше нету".
– И что сын?
– Он обнял меня и сказал: "тогда я с тобой". Потом нашёл себе съёмную квартиру в соседнем районе. Сказал, что будет рядом.
Хороший парень. Мать одну не бросил.
***
Заявление на развод Людмила подала сегодня утром. Пошла в суд, отстояла очередь, сдала документы. Виктор пытался её отговорить до последнего. Даже в суд за ней приехал, стоял на улице.
– Вышла я из здания суда, а он там стоит. На морозе, без шапки. Говорит: "Люда, ещё не поздно. Забери заявление". Я отвечаю: "поздно, Вить. Уже всё". Он говорит: " я не подпишу согласие на развод. Буду тянуть". Я говорю: "твоё право. Но через три месяца суд всё равно разведёт". Он постоял, посмотрел на меня. Потом развернулся и ушёл.
Автобус подъехал к её остановке.
Людмила встала, застегнула пальто.
– Спасибо, что выслушали, — сказала она.
– Да что вы. Какое спасибо.
Она улыбнулась. Спокойно так.
– Мне все говорят, что я жестоко поступила. Свекровь звонила, кричала, что я разрушительница семьи. Сестра его написала, что я змея. Даже подруги некоторые говорят: четыре года тайно копить, план составлять, это нечестно. Могла бы поговорить. Дать ему шанс.
– А вы как думаете?
Людмила помолчала.
– Я думаю, что он имел шестнадцать лет, чтобы перестать мне угрожать. Пятьдесят раз, чтобы понять, что так с женой не обращаются. Четыре года, чтобы заметить, что я изменилась. Не заметил. Не понял. Не перестал. Ни разу не извинился. Даже сейчас, когда плакал и просил остаться, ни разу не сказал «прости за те годы».
Она шагнула на ступеньку.
– Может, я и перегнула. Может, четыре года тайной подготовки, это жестоко. Но я больше не боюсь. Впервые за шестнадцать лет я просыпаюсь утром и не жду, что он снова это скажет. Впервые не дрожу, когда готовлю еду. Впервые чувствую, что живу для себя.
Двери закрылись. Автобус поехал.
***
Еду дальше, а из головы не идёт.
Двадцать четыре года брака. Шестнадцать лет угроз. Четыре года тайной подготовки. Два миллиона восемьсот тысяч на секретном счету. Синяя папка с планом раздела.
Думаю: вот так живёшь с человеком, а он о тебе совсем другого мнения. Виктор-то был уверен, что жена его никуда не денется. Что она беспомощная, зависимая. Что можно пугать разводом, как ребёнка бабайкой. А она всё это время готовилась. Молча. Методично.
У меня своя история была. Когда с бывшим разводилась, я вот так не готовилась. Просто в один день поняла, что хватит, и ушла. С тремя детьми. Без денег, без плана. Тяжело было, врать не буду. Может, и надо было как Людмила. Подготовиться.
А может, и нет. Может, четыре года жить с человеком, которого уже не любишь, ради денег и плана, это тоже не выход? Может, честнее сразу сказать: всё, хватит?
Не знаю.
Шестнадцать лет терпела. Это много. Пятьдесят раз слышала «развожусь». Каждый раз как по сердцу.
Но четыре года врать, копить тайком, план составлять? Это ведь тоже не очень, да?
Или очень?
Муж-то её не ангел. Угрожал, манипулировал, за человека не считал. При родне унижал. Но когда она папку достала, он же всё понял. Плакал. Кольцо привёз. Хотел измениться. Может, и правда бы изменился?
Или нет?
А может, шестнадцать лет угроз, это уже приговор? И никакие слёзы не отменяют того, что он делал?
***
Прошло три месяца. Людмила мне потом ещё раз попадалась в автобусе. В апреле уже было, весна, тепло. Она другая выглядела. Помолодевшая. Глаза живые стали.
Рассказала, что развод оформили. Виктор согласие подписал, не стал тянуть. Квартиру разменяли: ему двушка, ей однушка поближе к центру. Она говорит: "маленькая, зато своя. Первый раз в жизни у меня своё жильё".
Сын рядом, в десяти минутах езды. Работу нашёл. Приезжает по выходным.
Виктор до сих пор всем рассказывает, какая она змея подколодная. Четыре года, говорит, план готовила. Предательница.
А мне всё равно, сказала Людмила тогда. Пусть говорит. Я сплю спокойно. Впервые за много лет.
Она вышла на своей остановке. Помахала мне рукой. И пошла. Спина прямая, походка лёгкая. Другой человек.
***
Вот сижу и думаю до сих пор: правильно она сделала, что четыре года готовилась втайне? Или надо было честно поговорить, дать ему шанс измениться?
С одной стороны, шестнадцать лет терпеть, это ни в какие ворота. Пятьдесят угроз, это не шутка. При родне унижать, это вообще за гранью.
С другой стороны, четыре года жить во лжи. Улыбаться человеку, которого уже не любишь. Каждый день притворяться.
А может, она просто выбрала меньшее зло?
Не знаю. Вот честно, не знаю.
А вы как думаете?