Февраль. Мокрый снег лепит в лобовое. Дворники не справляются, водитель ворчит. Вечерний рейс, полупустой. Народ попрятался по домам, и правильно сделали.
Я уже собирала мелочь в карман, когда двери открылись на Садовой. Зашла женщина. Ближе к шестидесяти, но не старая. Куртка синтепоновая, замок на ней заедает, она его придерживает рукой. Волосы стянуты резинкой, из-под капюшона выбились. Лицо бледное. Не от холода, нет. От чего-то другого.
Опустилась на переднее сиденье, прямо напротив меня. Сумку поставила на колени, обхватила руками. Кольцо обручальное на пальце потёртое, еле блестит.
Я ей:
— За проезд передавайте.
Она полезла в карман, достала мелочь, отсчитала монетками. Руки подрагивают. Протянула, даже не глядя на меня.
Минуты три ехали молча. Я поглядывала на неё. Знаете, когда человеку плохо по-настоящему, это не спрячешь. Губы сжаты в нитку, взгляд в одну точку, пальцы мнут ручку сумки. Не плачет. Хуже. Когда плачут, это ещё ничего. А вот когда так вот сидят, как неживые, тут уже серьёзно.
— Вам далеко ехать? — спрашиваю.
Она подняла голову. Посмотрела на меня, будто только заметила.
— До конечной.
— Ого. Далековато. Минут сорок ещё.
Кивнула и снова уставилась в пол.
А я не выдержала. Не могу видеть, как человек мучается, и молчать.
Подсела к ней. Благо автобус пустой.
— Милая, у тебя всё хорошо?
Она на меня посмотрела. И вдруг:
— Нет. Ничего не хорошо.
Голос ровный, без надрыва. Это-то и страшно.
— Расскажешь?
Она помолчала. Потом выдохнула:
— Дочка мне сегодня сказала, что я ей должна. Что я обязана. Потому что родила.
— В смысле?
— В прямом. Я ей двадцать шесть лет отдала. Всё, что могла. Институт оплатила. Квартиру помогла купить. Машину. А она мне в лицо: "Это твой долг. Ты меня на свет произвела, ты и обеспечивай".
Я откинулась на спинку сиденья. Мелькнула мысль: ну и ну.
— Подожди. Давай с начала. Как тебя зовут?
— Тамара.
— А дочку?
— Кристина.
Тамара сцепила пальцы на сумке. Кольцо обручальное блеснуло под фонарём, который мелькнул за окном.
— Муж у меня умер семь лет назад. Сердце. Раз, и нет человека. Кристинке тогда девятнадцать было, второй курс. Я осталась одна. С дочерью. И с его долгами, между прочим.
— Долги?
— Кредит на дом. Он брал, я не знала сумму. Узнала после похорон.
Она замолчала. Водитель притормозил перед светофором. За окном мелькнули огни аптеки, потом тёмный двор.
— Я работала тогда на двух работах. Бухгалтером днём, вечером в магазине на кассе. Чтобы кредит гасить и Кристинке учёбу оплачивать. Она на платном училась. Юридический.
— А Кристина сама подрабатывала хоть?
Тамара усмехнулась. Горько так, одним уголком рта.
— Нет. Училась. Ходила на пары. Иногда. Потом стала пропускать. Подружки, клубы, мальчики. Я звоню, спрашиваю: "Как учёба?" Она: "Нормально, мам, не лезь".
Тамара прикусила губу.
— Я не лезла. Платила и не лезла. Она закончила кое-как. Устроилась в контору, но через полгода ушла. Говорит, скучно. Нашла другую. Оттуда тоже ушла. Потом сидела дома три месяца. Я ей: "Кристин, ищи работу". Она: "Мам, я ищу, ты не понимаешь, сейчас время непростое".
— Знакомая песня, — вырвалось у меня. Хотя нет, я обещала слушать. — Прости. Продолжай.
— Ну вот. А потом она встретила Артёма. Парень вроде ничего, работает. Стали жить вместе. И тут начинается.
Тамара повернулась ко мне. В глазах что-то такое, что я сразу поняла: сейчас будет самое больное.
— Кристина звонит: "Мам, нам нужна квартира. Снимать дорого. Помоги с первоначальным взносом". Я говорю: "Доченька, у меня нет таких денег". Она: "А ты возьми кредит". Я чуть не упала. Я только отцовский кредит закрыла! Три года назад! Я эти банки во сне вижу!
Голос у неё поднялся. Первый раз за весь разговор.
— И что ты? — тихо поинтересовалась я.
— Взяла. Потому что мать. Потому что дочка просит. Потому что хочу, чтобы у неё было лучше, чем у меня.
Тамара замолчала. Покачала головой.
— Оформила кредит. Отдала ей. Они купили двушку. Я порадовалась: ну вот, теперь будут жить. Прошёл год, всё нормально. А потом звонок: "Мам, у нас машина сломалась. Ремонт дорогой. Дешевле новую взять. Помоги".
— Опять?
— Опять. И я опять помогла. Заняла у подруги, добавила из отпускных.
Остановка. Зашёл мужик в строительной робе, кивнул мне, прошёл в конец. Я даже про проезд забыла спросить. Ладно, бог с ним.
— Тамара, а Кристина сама работала в это время?
— Работала. То там, то сям. Артём тоже зарабатывал. Но им вечно не хватало. То отпуск, то ремонт. И каждый раз: мам, помоги. И я помогала.
— А она тебе помогала?
Тамара посмотрела на меня. Долго. Потом тихо проронила:
— Ни разу.
Повисла тишина. Только мотор гудит и дворники шоркают по стеклу.
— Ни разу за все эти годы, — повторила она. — Я болела прошлой зимой, две недели с температурой. Позвонила ей: "Кристинка, привези продуктов, я встать не могу". Знаете, что она ответила?
— Что?
— "Мам, закажи доставку, мы заняты".
Вот тут у меня внутри что-то перевернулось. У самой трое детей. Андрей бы ко мне через весь город приехал, если б я чихнула. А тут...
— И вот сегодня, — Тамара выпрямилась, — сегодня я позвонила ей и сказала: "Кристина, мне нужна помощь. Мне операцию делать, на глаза. Процедура платная. У меня не хватает. Можешь одолжить?"
— И что она?
Тамара закрыла глаза.
— Она помолчала. А потом выдала: "Мам, у нас нет свободных денег. И вообще, зачем ты ко мне обращаешься? Ты сама решила мне всё давать. Это был ТВОЙ выбор. Ты меня родила, ты обязана была обеспечить мне старт в жизни. Это твой долг. Не надо мне теперь счета выставлять".
Я не нашла что ответить. Молча сидела.
— Двадцать шесть лет, — прошептала Тамара. — Всё, что у меня было. Ночные смены. Кредиты. Чужие долги. А она мне: "Это твой долг".
За окном замелькали деревья. Мы выехали на окраину, тут фонарей меньше, темнее.
— И знаете, что я сделала? — Тамара вдруг выпрямилась. Голос окреп.
— Что?
— Я ей выложила всё. Впервые за двадцать шесть лет выложила по-настоящему.
— Что ты ей выдала?
Тамара повернулась ко мне. И я увидела: не слабость в её глазах. Не боль. Решимость.
— Я ответила: "Кристина. Долг выплачен. Институт, квартира, машина, стиральные машинки, отпуска, ремонты. Всё. Долг закрыт. Теперь живи сама. Как взрослый человек. Без моих кредитов, без моих ночных смен, без моих отпускных. Живи. Сама".
— Ох ты ж... — вырвалось у меня.
— Она опешила. Говорит: "Мам, ты что? Ты серьёзно?" А я: "Серьёзнее не бывает. Ты хотела считать это долгом? Хорошо. Долг погашен. Квитанция закрыта. А теперь у меня нет долгов. И у тебя передо мной тоже нет. Мы квиты".
— А она?
— Заплакала. Начала кричать: "Ты меня бросаешь! Ты мать! Как ты можешь!" А я слушала и думала: вот интересно, когда я просила привезти продуктов, я не была матерью. Когда мне нужна помощь на операцию, я не мать. А когда я говорю "хватит", сразу мать.
Тамара замолчала. Пальцы разжала, отпустила сумку. Первый раз за всю дорогу.
— Подруга моя, Люда, говорит, что я перегнула. Что нельзя так с ребёнком. Что дочь есть дочь. А Артём, зять, тот вообще позвонил, наорал: "Вы Кристину до слёз довели! Как вам не стыдно!"
— А тебе стыдно? — спросила я прямо.
Она подумала. Секунду. Две. Три.
— Нет. Мне не стыдно. Мне больно. Это разные вещи. Мне больно, что дочь, которой я отдала всё, считает это не любовью. Не заботой. Не жертвой. А обязанностью. Как кредит в банке.
— К слову, — я помялась, подбирая слова, — у меня тоже дочка. Настька, двадцать лет, студентка. Подрабатывает. И знаете что? Она мне ни разу не бросила "ты обязана". Наоборот, говорит: "Мам, спасибо". И мне от этого "спасибо" сил на месяц вперёд.
Тамара посмотрела на меня. На губах тень улыбки.
— Вам повезло.
— Может быть. А может, дело не в везении. Может, дело в том, что я с самого начала говорила детям: я делаю для вас, потому что люблю. Не потому что должна. И если когда-нибудь вам покажется, что мир вам что-то должен, вспомните: никто никому ничего не должен. Всё, что дают, дают по любви. А любовь не выставляет счетов.
— Красиво, — Тамара вздохнула. — А у нас не так вышло. Я где-то ошиблась. Давала, давала, давала. Не научила ценить.
— И что теперь?
— Теперь пусть учится решать сама. Мне шестьдесят скоро. Мне операция нужна. Я на неё сама накоплю. Полгода поживу с плохим зрением, ничего. Зато с чистой совестью.
— А Кристина?
— А Кристина пусть подумает. Может, через месяц. Может, через год. Может, когда у неё свои дети будут. Она поймёт. Или не поймёт. Это уже не моё решение.
Остановка. Конечная. Двери открылись, в салон ворвался холодный воздух.
Тамара встала. Застегнула куртку, дёрнула замок. Он опять заел. Она дёрнула сильнее, сломала. Посмотрела на болтающийся язычок и вдруг рассмеялась.
— Вот так и в жизни. Дёргаешь-дёргаешь, а потом раз, и сломалось.
— Или починится, — бросила я ей вслед.
Она обернулась в дверях.
— Спасибо, что выслушали. Не знаю вашего имени.
— Галина Сергеевна.
— Спасибо, Галина Сергеевна. Первый человек за сегодня, кто просто слушал.
И вышла. Спина прямая, несмотря на сломанный замок и мокрый снег.
Я осталась сидеть. Водитель заглушил мотор, смена закончилась.
Вот скажите мне. Тамара перегнула? Кто-то скажет: конечно, бросила дочь, лишила поддержки. Как так можно.
А я думаю по-другому. Мы сами учим людей, как с нами обращаться. Двадцать шесть лет Тамара учила дочку: проси, и получишь. Не благодари, просто проси. И дочка выучила урок. Только не тот, который Тамара хотела дать.
Граница родительского долга. Где она? Вот этого я не знаю. Но точно знаю одно: любовь, которую принимают как обязанность, перестаёт быть любовью. Она превращается в клетку. Для обоих.
Пришла домой. Настька на кухне, учебники разложила, пишет что-то.
— Мам, ужин на плите. Я макароны сварила.
Макароны. Обычные макароны с маслом. А у меня глаза защипало.
— Спасибо, дочь.
— За что? — она удивилась. — Это же просто макароны.
Просто макароны. Просто "спасибо". Просто забота без счёта и калькулятора.
Иногда этого достаточно.
Сейчас читают: