– Вы не представляете, что я вчера пережила, – выдохнула она, прижимая сумку к груди, будто щит.
Смотрю на неё. Глаза красные. Не от слёз. От бессонницы, когда слёзы уже закончились, а мысли нет. Знаю этот взгляд. Сама так выглядела, когда с бывшим разводилась.
– Присаживайтесь, – говорю. – До конечной ещё полчаса.
Она опустилась на сиденье. Пальто дорогое, но мятое, будто спала в нём. И руки дрожат. Не от холода.
– Дочь вчера замуж вышла, – проронила она тихо.
Думаю про себя: ну, замуж. Радость же вроде. А у неё лицо, будто с похорон. Не стала ничего уточнять. Такие истории сами вырываются. Надо просто подождать.
И она заговорила.
Двадцать лет. Двадцать лет моя Кристина меня стыдилась.
Не сразу, конечно. Сначала всё было нормально. Маленькая, бежит ко мне, обнимает за ноги, кричит на весь двор: «Мама пришла!» Мне тогда тридцать два было. Работала на хлебозаводе. Руки вечно в муке, волосы пахнут дрожжами. Но Кристинке нравилось. Нюхала мои ладони и смеялась.
А потом она пошла в школу.
И началось.
Первый раз случилось во втором классе. Вызвали на родительское собрание. Я пришла. В чём была. В куртке рабочей, потому что после смены. Не успела переодеться. Думала, кому какое дело.
Кристина потом дома молчала весь вечер. А утром, когда я стала собираться, чтобы её в школу отвести, она вдруг замерла у двери.
– Мам, а можно бабушка меня отведёт? – пробормотала, не глядя мне в глаза.
– Почему?
– Ну просто. Бабушка красивая.
У меня внутри что-то ёкнуло. Но я не придала значения. Восемь лет. Дети говорят всякое. Списала на возраст.
А бабушка, моя мама, тогда ещё бодрая была. Причёска, помада, каблуки невысокие. Всю жизнь в библиотеке проработала. Руки гладкие, ногти накрашены.
Мелочь. Мне казалось, это мелочь.
Мелочь длиной в двадцать лет.
К пятому классу Кристина уже открыто просила меня не приходить на школьные мероприятия.
– Мам, там все мамы нарядные. А ты... – она замолчала, не договорив.
– Что я? – уточнила я.
– Ну, ты устаёшь. Ты не так выглядишь.
"Не так". Два слова. Короткие, как пощёчина.
Я работала в две смены. Четыре утра в неделю подъём в четыре часа. Руки потрескавшиеся, под ногтями мука, которая не вымывается до конца никогда. Лицо без косметики, потому что в горячем цеху она плывёт за минуту.
И вот эти руки кормили Кристину. Покупали ей портфели, тетради, форму. Оплачивали кружок рисования. Репетитора по английскому. Летний лагерь.
Но я "не так выглядела".
На школьный концерт пришла бабушка. На родительское собрание. На выпускной из начальной школы. Бабушка. Везде бабушка.
Я пришла один раз. На День матери. Ирония, да? Кристина читала стихотворение. Увидела меня в зале и сбилась на второй строчке. Глаза забегали, будто я не мать, а проверяющая из РОНО.
После концерта подбежала:
– Мам, зачем ты пришла? Я же говорила, бабушка придёт!
Щёки горели. Не знаю, от стыда или от обиды.
– Кристин, я твоя мать, – проронила я. – Имею право прийти на праздник.
– Ну вот, – она скривилась. – Теперь Алёнка всем расскажет, что моя мама в стоптанных ботинках пришла.
Стоптанные ботинки. Ей было одиннадцать. И ей было стыдно за мои ботинки. Которые я носила третий год, потому что новые стоили четыре тысячи, а четыре тысячи это Кристинкин репетитор на месяц.
Слушаю её и у меня самой глаза щиплет. У меня Настька, дочка, двадцать лет. Она мне форменную жилетку как-то погладила. Просто так. Говорит: "Мам, ты в ней как капитан корабля". Смешная. Но приятно до слёз.
А тут двадцать лет стыда. За родную мать.
В старших классах стало хуже.
Кристине исполнилось пятнадцать. Появились подруги из другого мира. Отцы на джипах. Матери с маникюром, который стоит как моя недельная зарплата.
Однажды заехала за ней в школу. Стою у ворот. Подъехала подруга Кристины, Вика, с матерью на белом кроссовере. Мать вышла. Каблуки, юбка по фигуре, солнечные очки в феврале. Двигалась, словно кошка в чужой квартире.
Я стояла рядом в куртке. Пропуск с завода болтается на шее. Забыла снять.
Кристина вышла из школы с Викой. Увидела меня. Лицо изменилось за секунду. Губы сжались, будто лимон проглотила.
– Мам, ты чего тут? – прошипела она. – Я же говорила, на автобусе доеду!
– Мне по пути было.
– Ну и проехала бы мимо!
Вика смотрела на нас. Её мать тоже. Молча. Взгляд скользнул по моей куртке, по пропуску, по ботинкам. Оценивающий, как у продавщицы в дорогом магазине.
Кристина развернулась и пошла к их машине.
– Вик, подвезёте? Мне в центр надо, – бросила на ходу, не оборачиваясь.
Даже не попрощалась.
Я стояла у школьных ворот. Одна. Ноги будто к асфальту приросли. Пять минут стояла. А потом пошла на остановку. Пальцы синие от холода. А в голове одна мысль: почему?
Двенадцать лет я кормлю этого ребёнка. Ночами не сплю, когда болеет. Четыре часа утра, подъём, завод. Чтобы у неё было всё. А она стесняется меня перед подружкой.
А потом подруга Кристины, та самая Вика, однажды пришла к ним домой. Сама. Без предупреждения.
Кристине шестнадцать. Вика позвонила, что рядом, зайдёт на минутку.
Кристина побледнела. Буквально.
– Мам! Уйди в свою комнату! – зашипела она.
– Что?
– Уйди! Вика сейчас придёт! Скажу, что тебя нет!
Она стояла на кухне. В фартуке. Готовила борщ. Руки красные от свёклы.
– Кристин, это мой дом, – проронила спокойно. – Никуда не уйду.
– Мам! – почти кричала шёпотом. – Ты в фартуке! У тебя руки! Красные! И ногти без маникюра!
Слушаю и у меня кровь в висках стучит. Руки. Красные от свёклы. Которой борщ варит. Для дочери. И дочь хочет, чтобы мать спряталась. В своей квартире. Которую мать оплачивает.
Вика пришла. Мать не спряталась. Вышла, поздоровалась. В фартуке. С красными руками.
– Здравствуйте! Ой, борщ варите? Пахнет потрясающе! – улыбнулась Вика.
– Хочешь тарелку? – предложила мать.
– Конечно!
Кристина сидела с лицом, каменным, как школьный забор. Ковыряла борщ ложкой. Не ела.
Вика съела две тарелки. Спасибо сказала. Ушла.
Кристина закрылась в своей комнате. Три дня не разговаривала с матерью.
Три дня. За тарелку борща.
На четвёртый день мать постучала:
– Кристин, хватит, – отрезала через дверь. – Выходи.
Дверь открылась.
– Ты меня опозорила, – процедила Кристина. – Вика теперь знает, что моя мать на заводе работает.
– И что?
– У Вики мама юрист! У Даши папа бизнесмен! А у меня мать с хлебозавода! С красными руками!
– Этими руками я тебя кормлю, одеваю и за репетитора плачу. Семь тысяч в месяц. Четыре года. Триста тридцать шесть тысяч. Посчитай.
Кристина хлопнула дверью.
А мать села на кухне. Одна. Борщ остыл на плите. Тишина звенела в ушах. И подумала: ладно. Вырастет. Поумнеет.
Не поумнела.
Ох. Качаю головой. У меня Андрей, старший, двадцать семь лет. Никогда, ни разу за всю жизнь не стеснялся, что мать кондуктор. Друзьям хвастается: "Мама весь город знает". А бывает и как у этой женщины.
– И что дальше? – спрашиваю тихо.
Она посмотрела в окно. Небо серое, цвета застиранной простыни.
Кристина поступила в университет. Юридический. На платное. Сто двадцать тысяч в семестр. Мать взяла подработку. Ночные смены на заводе и по выходным уборка в торговом центре. Два года без выходных.
В университете у Кристины появились новые подруги. Дочери чиновников, предпринимателей. Девочки с машинами и квартирами, подаренными на восемнадцать лет.
Кристина приезжала домой редко. Раз в два месяца. На один день. Без подруг. Всегда одна.
Мать спросила:
– Подруги твои? Пригласи в гости. Пирогов напеку.
Кристина посмотрела на неё. Долго. Молча.
– Мам, не надо. Мы в кафе встречаемся.
– Я хуже кафе? У меня и чисто, и пироги вкуснее.
– Мам, – вздохнула. – Ну ты же понимаешь. Квартира маленькая. Обои старые. Диван бабушкин.
Обои. Диван. Квартира. Однокомнатная. Мать и дочь вдвоём после развода. Муж ушёл, когда Кристине два было. Алименты платил полгода, потом пропал.
Семнадцать лет к тому моменту Кристина стеснялась. Рук. Ботинок. Куртки. Квартиры. Профессии. Матери.
Но свадьба стала последней каплей.
У меня аж не по себе стало. Руки похолодели. Это ж получается, родная дочь от родной матери двадцать лет отворачивалась.
– Расскажите про свадьбу, – попросила тихо.
Кристине двадцать восемь. Жених, Максим, из хорошей семьи. Отец директор строительной фирмы. Мать домохозяйка, но из тех, знаете, которые "домохозяйка" произносят так, будто это должность в министерстве. Стрижка каждые три недели, ногти как из журнала.
Свадьбу планировали полгода. Ресторан на набережной. Сто двадцать гостей. Фотограф, видеограф, живая музыка.
Мать скопила сорок тысяч за полгода. Откладывала с каждой зарплаты. Кристина взяла деньги. Спасибо сказала.
Но когда стали обсуждать детали, начались проблемы.
– Мам, слушай, давай серьёзно поговорим, – Кристина набрала воздуха. – Максимова мама будет в платье от дизайнера. Его тётки приедут из Москвы. Люди обеспеченные. Я хочу, чтобы ты оделась нормально.
– А я ненормально одеваюсь?
– Мам, ты понимаешь, о чём я.
– Не понимаю. Объясни.
Кристина поджала губы. Губы тонкие. Как у матери. Единственное, чего она не стыдилась, наверное. Потому что не знала, что они её.
– Купи платье. Нормальное. Сходи в салон. Маникюр. Это моя свадьба.
– Знаю.
– Вот и постарайся. Ради меня. Один раз.
Один раз. Будто двадцать восемь лет до этого мать не старалась.
Мать кивнула. Ладно. Купит платье. Сходит в салон. Ради дочери.
Но Кристина не остановилась.
За две недели до свадьбы приехала. Села напротив. Чай в руках. Помолчала.
– Мам, ещё одна просьба. Не сиди за главным столом.
– Что?
– В ресторане. Где родители. Давай ты сядешь за второй стол. Или третий.
Мать поставила чашку. Аккуратно. Потому что если не аккуратно, разбила бы.
– Кристин, я мать невесты. Мать невесты сидит за главным столом.
– Мам, там будет мама Максима. Его отец. Они выглядят представительно. А ты... руки у тебя. Лицо уставшее. Я не хочу, чтобы сравнивали.
Сравнивали. Мать невесты и мать жениха. Одна в дизайнерском платье, другая с потрескавшимися руками.
Кровь прилила к лицу. Щёки горели. Но стерпела. Кивнула. Ладно. Подальше сяду. Последний раз.
А потом, за три дня до свадьбы, позвонила тётя Лена. Сестра.
– Галя, – голос странный. – Кристинка мне звонила. Ты в курсе, что она хотела попросить тебя вообще не приходить?
Тишина. Дышать перестала.
– Что значит "не приходить"? – прошептала.
– Передумала. Но обсуждала с Максимом. Что, мол, может, маме сказать, что заболела. Максим отговорил. Но Кристина всерьёз думала.
Ноги ватные. Села на пол. Прямо на кухне. На холодный линолеум.
Дочь хотела, чтобы мать не пришла на свадьбу. Не "сядь подальше". Не "оденься нормально". Вообще не приходи.
Двадцать восемь лет. Четыре утра. Две смены. Подработки. Триста тридцать шесть тысяч на репетиторов. Сорок тысяч на свадьбу. Стоптанные ботинки. Красные руки.
И она хотела, чтобы мать не пришла.
У меня самой ком в горле. Думаю: не чужой человек. Дочь. Родная. И мать хотела спрятать, как старый чемодан в кладовку. Чтобы гости не увидели.
– И что вы сделали? – спрашиваю. Голос охрип.
Она посмотрела на меня. Впервые за весь разговор. Прямо в глаза.
– Я пришла, – отрезала она.
И я увидела в её глазах что-то новое. Не обиду. Не боль. Сталь.
Пришла. В своём обычном платье. Не в том, которое Кристина велела купить. В своём. Синее, простое, пять лет носит. Удобное. Чистое. Выглаженное. Но обычное.
Причёску не делала. Волосы собрала в пучок, как всегда. Маникюр не делала. Руки помыла, крем нанесла. Всё.
Ресторан. Сто двадцать гостей. Столы белые, цветы, свечи. Красиво. Как в кино.
Главный стол. Мама Максима уже сидела. Платье вишнёвое, шёлковое. Серьги блестят. Причёска как у ведущей новостей.
А рядом один пустой стул. Для матери невесты. Одной. Потому что отца нет. Ушёл двадцать шесть лет назад.
Кристина стояла у входа. Белое платье. Красивая. У матери сердце сжалось.
Увидела мать. Улыбка сползла с лица, как масло со сковороды.
– Мам, ты... – начала.
– Я пришла на свадьбу дочери. Как и положено.
– Мам, мы же договорились! Платье! Причёска!
– Мы не договаривались. Ты просила. Я подумала и решила прийти такой, какая есть.
– Мам, сядь хотя бы не за главный стол, – почти умоляла. – Пожалуйста. Это мой день.
И тут она сказала то, что двадцать лет молчала.
– Кристина, – голос ровный. – Я мать невесты. Я сяду за главный стол. В этом платье. С этими руками. Потому что эти руки тебя вырастили. И если тебе стыдно за мать, которая двадцать восемь лет горбатилась на заводе, чтобы ты в этом белом платье стояла, то это не моя проблема. Это твоя.
Кристина открыла рот. Закрыла. Глаза стеклянные.
– Я сяду в первый ряд, – отрезала мать. – И буду сидеть всю свадьбу. Можешь потом не разговаривать. Я привыкла.
Развернулась. Прошла через весь зал. Сто двадцать гостей.
Села за главный стол. Рядом с мамой Максима. Та скользнула взглядом по платью, по рукам. Заметила трещинки на пальцах.
– Здравствуйте, – улыбнулась. – Я мама Кристины.
– Очень приятно, – откликнулась та.
Разговорились. Мама Максима спросила, где работает.
– Хлебозавод. Двадцать три года.
– Двадцать три? Это же сложная работа.
– Горячий цех. Четыре утра.
– И вы одна дочь растили?
– Одна.
Помолчала. Положила руку на её ладонь. Тихо.
– Вы сильная женщина, – проронила.
Глаза защипало. Но не заплакала. Не при всех.
Свадьба прошла. Тосты. Музыка. Кристина танцевала с Максимом. Смеялась. Была счастлива.
С матерью за весь вечер не заговорила ни разу. Ни слова. Ни взгляда. Как будто стул пустой.
Мать просидела четыре часа. Ела. Пила чай. Улыбалась, когда обращались. А внутри пустота. Гулкая, как зал после концерта.
Когда стали расходиться, подошла к Кристине.
– Поздравляю, дочка, – прошептала. – Будь счастлива.
Та посмотрела. Секунду. Кивнула. Отвернулась к подругам.
Вышла. Февраль. Холодно. Платье тонкое. Дошла до остановки. Автобус через пятнадцать минут. Замёрзла так, что зубы стучали.
Дома сняла платье. Синее. Простое. Легла. Не плакала. Слёз нет. Кончились где-то между десятым и двадцатым годом.
Женщина замолчала. Я тоже. За окном проплыла остановка.
– Прошла неделя, – добавила тихо. – Кристина не звонит. Максим позвонил один раз. Сказал спасибо, что пришла. Его мама хвалила. Кристина узнала и разозлилась на него.
– За что? – не поняла я.
– За то, что мне сказал. Она не хочет знать, что его маме я понравилась. Потому что тогда получается, Кристина зря стыдилась. А она не хочет быть неправой.
Встала. Её остановка.
– Вот и вся история, – выдохнула. – Двадцать лет стыда. За мои руки. За мою жизнь. И я пришла на свадьбу такой, какая есть. И села в первый ряд.
Помолчала.
– Сестра говорит: "Молодец, правильно". Подруга говорит: "Зачем? Это её день, могла уступить. Напоследок". Максимова мама написала тёплое сообщение. Кристина молчит.
Двери открылись. Обернулась.
– Как думаете? Перегнула я?
И вышла.
А я поехала дальше. Остановка за остановкой. Но из головы не идёт. Двадцать лет. Красные руки. Первый ряд.
Настька вечером позвонила. Просто так. "Мам, ты как?" Говорю: "Нормально". А сама думаю про ту женщину.
Кирюшка, младший, двенадцать лет. Из школы пришёл, показывает рисунок: "Мам, это ты! Видишь, жилетка и сумка для билетов!" Улыбается. Широко, во все зубы.
И вот сижу и думаю. Одна мать на заводе, другая кондуктором. Обе устают. Руки натруженные. Но один ребёнок рисует маму и гордится. А другой хочет, чтобы мама не приходила на свадьбу.
Вот вы как считаете? Правильно она сделала, что пришла в своём платье и села в первый ряд? Или могла один раз, ради дочери, ради её дня, уступить?
Сейчас читают: