К двум часам я поняла, что заболеваю.
Это не сразу понимаешь. Сначала — голова тяжёлая, ну устала, ну духота в офисе, ну кондиционер дует в спину. Потом — горло царапает, ну кофе горячий, ну сухой воздух, ну ничего страшного. Потом — руки холодные, а лицо горячее, и это уже не объяснишь кофе.
Я сидела за столом и смотрела в монитор. Буквы расплывались. Не сильно — слегка. Как будто экран чуть отъехал в сторону и не хочет возвращаться.
Вика сидела рядом. Мы три года рядом — она слева, я справа. Она видела.
Ир, ты белая вся. Что с тобой?
Нормально. Голова.
Это было в час. Я выпила чай. Горячий, с лимоном, из пакетика — в офисе другого нет. Вроде отпустило. Вроде ничего. Продолжила работать.
К трём стало хуже.
Озноб — такой, когда кожу будто стягивает изнутри. Горло — не царапает, а режет. Голова — не тяжёлая, а чугунная. Я сидела и смотрела на экран, и экран смотрел на меня, и мы оба не понимали, что делаем.
Я встала. Прошла в туалет. Достала из сумки термометр — ношу с собой, привычка, мама научила. «Всегда держи при себе, мало ли». Тридцать восемь и четыре.
Тридцать восемь и четыре. Рабочий день до шести. Сейчас — без двадцати четыре. Ещё два часа двадцать минут. С температурой тридцать восемь и четыре.
Я умылась холодной водой. Посмотрела в зеркало. Лицо — серое, губы — бледные, глаза — мутные. Я выглядела как человек, которому нужно лежать дома, а не сидеть в офисе.
Вернулась за стол. Вика посмотрела на меня.
Ир, иди домой. Ты реально плохо выглядишь.
Мне надо отпроситься.
Ну так отпросись.
Отпроситься. У Дмитрия Олеговича. Который не любит, когда отпрашиваются. Который считает, что болезнь — это слабость. Который сам сидит с температурой и таблетками и говорит: «Ничего, работаем».
Я три года в этой компании. Менеджер по продажам, оптовая компания, стройматериалы. Звонки, письма, счета, накладные. Восемь часов в день, плюс переработки — пятнадцать-двадцать часов в месяц. Бесплатно. Потому что «ну надо же, клиент ждёт, срочно, давай доделаем». Три года — примерно шестьсот часов. Я считала. Однажды ночью, когда не спалось, открыла табель и посчитала. Шестьсот часов. Двадцать пять суток. Почти месяц работы — бесплатно, сверх нормы, потому что «все задерживаются».
Больничных за три года — два дня. Один раз, в первый год. Отравилась, лежала пластом, не могла встать. Дмитрий Олегович звонил: «Ир, ну когда выйдешь? Тут отчёт горит». Я вышла на третий день, ещё зелёная.
Три года. Шестьсот часов. Два дня больничного. Ни одного отгула. Ни одного «ухожу пораньше».
Сегодня — первый раз.
Я встала из-за стола. Ноги ватные, голова кружится. Прошла через open space к кабинету Дмитрия Олеговича. Дверь открыта — он не любит закрытые двери. «Мы команда, мы открыты».
Он сидел за столом, смотрел в монитор. На столе — пачка парацетамола, початая. Кружка с чем-то — травяной чай, кажется. Он тоже болеет. Уже неделю — кашляет, сморкается, голос хриплый. Но работает. Гордится. «Вот я болею, но сижу, не жалуюсь».
Дмитрий Олегович.
Он поднял глаза. Посмотрел на меня. Лицо у него было такое же серое, как у меня, — температурное, усталое. Но он сидел. Работал. Не жаловался.
Да, Ир.
Можно уйти в пять? Мне плохо. Температура.
Он посмотрел на часы. Потом на меня. Потом снова на часы.
Ир, ну час. Потерпи. До конца дня немного осталось.
Час. Шестьдесят минут. С температурой тридцать восемь и четыре. Сидеть за столом, смотреть в расплывающийся монитор, отвечать на звонки голосом, который не слушается.
У меня тридцать восемь и четыре, — сказала я.
Он пожал плечами.
Выпей таблетку. Я вот с температурой работаю и ничего.
Он кивнул на пачку парацетамола. Мол — бери, пользуйся. Мы все тут болеем. Мы все тут терпим. Ты чем лучше?
Дмитрий Олегович, мне правда плохо.
Он вздохнул. Громко. Демонстративно. Как вздыхают на ребёнка, который третий раз просит мороженое.
Ира, все болеют, но работают.
Он сказал это громче, чем нужно. Вика слышала — она сидела за своим столом, но смотрела на нас. Андрей — он сидел напротив Вики — смотрел в монитор, очень внимательно смотрел в монитор, как будто там самое важное письмо в его жизни.
Ты что, особенная? Час — не срок. Досиди и иди.
Я стояла. Держалась за дверной косяк. Меня качало — немного, но качало. Пол под ногами был мягкий, как будто резиновый.
Все болеют, но работают. Я не особенная. Час — не срок.
Три года. Шестьсот часов. Два дня больничного. И один час — в который мне отказали.
Он отвернулся к компьютеру. Начал печатать. Разговор окончен. Я — ребёнок, которому объяснили, что мороженое не положено. Иди, работай, не мешай.
Всё, Ир, иди работай. Некогда мне.
Я не ушла.
Я стояла в дверях его кабинета. Держалась за косяк. Смотрела на его спину — широкую, в рубашке с закатанными рукавами. На пачку парацетамола. На кружку с травяным чаем. На монитор, в который он смотрел.
Дмитрий Олегович.
Он не обернулся.
Ир, я же сказал—
Я работаю здесь три года.
Он повернулся. На лице — раздражение. Мол, что ещё, что ты хочешь, я же всё объяснил.
Два дня больничного за три года. Два. Один раз, в первый год.
Он смотрел на меня. Молчал.
Я задерживаюсь пятнадцать-двадцать часов каждый месяц. Бесплатно. Отчёты, клиенты, «срочно, надо доделать». Шестьсот часов переработки за три года. Я считала.
Ир—
Я не прошу отгул. Не прошу уйти на полдня. Один час. С температурой тридцать восемь и четыре. И вы мне говорите «все болеют, но работают».
Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
Ира, ну давай не будем—
Хорошо.
Я отпустила косяк. Выпрямилась. Меня качнуло, но я устояла.
Тогда я работать не буду. Я пойду в поликлинику и возьму больничный. Не на час — на неделю. Потому что если один час — это «потерпи», то неделю терпеть вам. Без меня.
Тишина.
Вика смотрела на меня. Андрей смотрел в монитор — ещё внимательнее, чем раньше. Дмитрий Олегович сидел за столом, рука на мышке, лицо — красное, не от температуры.
Ира, ты сейчас истеришь—
Я развернулась и пошла к своему столу. Ноги ватные, голова чугунная, но я шла. Взяла сумку, выключила компьютер. Вика смотрела.
Ир, ты как?
Нормально. Пойду к врачу.
Я прошла через open space. Пятнадцать человек за столами. Кто-то смотрел, кто-то нет. Я не видела — всё расплывалось.
У двери остановилась. Обернулась. Дмитрий Олегович стоял в дверях своего кабинета, смотрел мне вслед. Лицо — злое, растерянное, непонимающее. Три года я не говорила «нет». Три года делала всё, что просили. И вот — сказала.
Вышла. Лифт. Первый этаж. Улица. Апрель, холодно, ветер. Я стояла на крыльце офисного здания и дышала. Температура — чувствовала, как она поднимается, как тело горит изнутри.
Поликлиника была в двух кварталах.
Врач посмотрела горло — красное. Померила температуру — тридцать восемь и шесть, выросла по дороге. Послушала лёгкие.
Вы с ума сошли работать с таким, — сказала она. — ОРВИ, острое. Больничный на пять дней, полежите.
Полежите. Как будто это просто. Как будто можно просто взять и полежать.
Я лежала дома пять дней. Температура спала на третий. Горло отпустило на четвёртый. На пятый я уже могла встать без головокружения.
На третий день позвонила Вика.
Ир, ты как?
Лучше. Температура спала.
Хорошо. Слушай, тут... Дмитрий Олегович притих. Сначала говорил, что ты истеришь, что так нельзя, что он с тобой поговорит. А потом HR к нему зашла, они полчаса разговаривали — и он притих.
HR. Людмила. Она видела, наверное. Или ей рассказали. Или она просто знает, как это работает — когда человек с температурой тридцать восемь просит уйти на час раньше, а ему отказывают.
Ир, и ещё — Андрей заболел. Сидел два дня с температурой, потом всё-таки ушёл на больничный. Говорят, его тоже Дмитрий Олегович не отпускал. А потом — ушёл сам, без спроса.
Андрей. Который смотрел в монитор, пока я стояла в дверях и говорила про шестьсот часов.
Я вышла через пять дней. Пришла в офис к девяти, как обычно. Белая блузка, чёрные брюки, волосы убраны. Здоровая, выздоровевшая, готовая работать.
Дмитрий Олегович ничего не сказал. Смотрел мимо. Как будто меня нет. Как будто того разговора не было. Таблетки на его столе — те же, пачка парацетамола, початая. Он так и работает больной. Гордится.
Вика кивнула мне. Андрей — тоже. Молча, коротко. Как будто в этом кивке было что-то — понимание, может. Или солидарность. Или просто «мы видели, мы знаем».
Через месяц я написала заявление.
Не из-за того случая. Не из-за одного часа. Из-за всего. Трёх лет. Шестисот часов. Двух дней больничного. Из-за того, как он сказал «все болеют, но работают». Из-за того, как он отвернулся к компьютеру и сказал «иди работай, некогда мне». Из-за того, как он смотрел мне вслед — злой, растерянный, непонимающий.
Я работаю в другом месте. Зарплата чуть меньше, офис чуть дальше. Но когда я в первый месяц сказала: «Мне нужно уйти пораньше, плохо себя чувствую», — начальница посмотрела на меня и сказала: «Конечно, Ир. Выздоравливай».
Просто — «конечно».
Один час. Шестьдесят минут. Можно было дотерпеть. Дотерпеть, уйти в шесть, завтра взять больничный. Без сцен, без шестисот часов вслух, без «тогда неделю терпеть вам». Можно было просто проглотить и сделать как он сказал. Как три года до этого.
Или я правильно сделала?
***
Вам понравится: