Снежана перестала со мной здороваться двенадцатого февраля. Я запомнила дату, потому что это был понедельник после длинных выходных, и я принесла на работу конфеты — коробку «Коркунов», четыреста двадцать рублей. Поставила на общий стол в кабинете, как обычно. Сказала: «Всем доброе утро, угощайтесь.»
Марина взяла конфету. Оля взяла. Наташа сказала «спасибо». Снежана посмотрела на коробку, потом на меня. Отвернулась к монитору и ничего не сказала. Вообще ничего. Ни «доброе утро», ни «спасибо», ни «не хочу». Просто отвернулась, как будто меня нет.
Я подумала — может, настроение плохое. Бывает. Понедельник, зима, серость за окном. Не обратила внимания.
Во вторник Снежана снова не поздоровалась. И в среду. И в четверг. К пятнице я поняла, что это не настроение.
Чтобы объяснить, что произошло, нужно вернуться на неделю назад.
Шестого февраля, в среду, у нас в отделе был корпоративный обед. Не официальный — просто скинулись, заказали пиццу, сидели на кухне. Шесть человек — наш отдел аналитики, плюс Павел Игоревич, начальник. Разговаривали ни о чём — кто куда на лыжах, кто что смотрит, кто что читает. Обычный разговор.
Потом Павел Игоревич ушёл, и разговор свернул на зарплаты. Не я начала — Оля. Она устроилась три месяца назад и жаловалась, что на испытательном мало платят.
— Сорок два, — сказала Оля. — До вычета. На руки — тридцать шесть с копейками. В Москве на это не проживёшь.
— После испытательного поднимут, — сказала Марина. — Мне подняли до сорока восьми.
— Мне — до пятидесяти одной, — сказала Снежана.
Все посмотрели на меня. Я не хотела говорить. Правда не хотела. Но все уже назвали свои цифры, и промолчать значило выделиться. Соврать — тем более. Я замялась.
— Юль, а тебе? — спросила Снежана.
— Пятьдесят четыре.
Вот так. Одно слово. Три слога. Пятьдесят четыре. На три тысячи больше, чем у Снежаны.
Снежана работает в компании шесть лет. Я — четыре. Она старше меня на четыре года. Она считает себя старшей в отделе — неофициально, без должности, просто по стажу. Она сидит у окна, берёт отпуск первой, выбирает проекты первой. Так повелось. Никто не спорил. Я — тем более.
И вот она узнала, что девочка, которая пришла на два года позже, получает на три тысячи больше.
Три тысячи. Не тридцать. Не триста. Три. Две тысячи шестьсот после вычета налога. Восемьдесят шесть рублей в день. Один кофе в автомате на первом этаже — семьдесят рублей. Разница между нами — кофе и жвачка.
Но для Снежаны это было не про деньги. Это было про справедливость. Про иерархию. Про то, что она — главная, а я — нет. И если я получаю больше — значит, мир устроен неправильно.
Бойкот начался мягко. Первую неделю Снежана просто не здоровалась и не смотрела в мою сторону. Я пыталась заговорить — она отвечала односложно, не поворачивая головы. «Да.» «Нет.» «Не знаю.» Как с автоответчиком.
На вторую неделю подключилась Марина. Они со Снежаной обедали вместе каждый день — в кафе напротив, салат и суп, триста восемьдесят рублей комплекс. Раньше звали меня. Теперь — нет. Уходили вдвоём, молча, не оглядываясь. Я обедала одна. На кухне, с контейнером из дома — гречка и котлета. Наташа иногда садилась рядом, но чаще у неё были свои дела.
На третью неделю подключилась Оля. Оля — самая младшая, двадцать семь, на испытательном, хочет остаться. Ей нужны союзники, и Снежана — лучший вариант. Шесть лет стажа, связи, влияние. Оля перестала отвечать на мои сообщения в рабочем чате. Не на личные — на рабочие. Я писала: «Оля, скинь, пожалуйста, таблицу по проекту «Волга».» Оля читала — две синие галочки — и не отвечала. Через час я писала снова. Через два. Потом шла к ней лично, через три стола. Она смотрела в монитор и говорила: «Я отправлю, когда будет готово.» И отправляла — через два дня. Когда мне уже влетело за срыв сроков.
Я пыталась поговорить со Снежаной. Дважды.
Первый раз — в конце февраля. Подошла после работы, когда все ушли. Снежана собирала сумку.
— Снежана, можно поговорить?
— О чём?
— О том, что происходит. Ты не разговариваешь со мной уже две недели. Я понимаю, что тебя расстроила ситуация с зарплатой. Мне неловко, честно. Я не знаю, почему так получилось. Может, поговорим?
Она застегнула сумку. Посмотрела на меня — впервые за две недели прямо в глаза. И сказала:
— Юля, мне не о чем с тобой разговаривать. Ты получаешь больше меня. Отлично. Поздравляю. Только не делай вид, что не знала.
— Я не знала. Я не знаю, сколько кто получает. Мне назначили пятьдесят четыре — я не просила, не торговалась.
— Ну значит, ты такая ценная. А я, видимо, нет. Шесть лет — и на три тысячи меньше, чем девочка, которая пришла после меня.
— Снежана, это не я решаю. Это Павел Игоревич. Или HR. Я тут ни при чём.
— Ты при чём, Юля. Потому что ты знала, и молчала. И ходила мне улыбалась. И конфеты носила. А сама — на три тысячи больше. Тихая такая, скромная. Конфеты за четыреста рублей. Можешь себе позволить.
Она вышла. Дверь не хлопнула — закрыла тихо. Это хуже.
Второй раз я попробовала в марте. Написала ей сообщение — длинное, человеческое. Что мне важны отношения в коллективе. Что я готова поговорить. Что я понимаю её чувства. Что я не виновата в решении руководства, но мне жаль, что так вышло.
Она прочитала. Не ответила. На следующий день я видела, как она показывает моё сообщение Марине на телефоне. Марина усмехнулась, что-то сказала. Обе посмотрели в мою сторону. Я отвернулась к монитору.
К апрелю я привыкла. Человек привыкает ко всему — это не метафора, это физиология. Мозг перестаёт реагировать на повторяющийся раздражитель. Тебя не замечают — ты перестаёшь ожидать, что заметят. Тебе не отвечают в чате — ты перестаёшь писать. Тебя не зовут обедать — ты перестаёшь ждать приглашения.
Я приходила в девять, садилась за стол, работала. Обедала одна. Уходила в шесть. Четыре человека в кабинете — и я будто в стеклянной коробке. Слышу голоса, вижу лица, но между нами — стена. Прозрачная, непробиваемая.
Наташа — единственная, кто со мной разговаривал. Но осторожно, тихо, когда Снежаны не было рядом. Как будто общение со мной — контрабанда.
— Юль, не обращай внимания, — говорила Наташа. — Перебесятся.
Не перебесились.
В мае Снежана перешла от бойкота к саботажу. Разница — существенная. Бойкот — это когда не здороваются. Саботаж — это когда не передают рабочую информацию.
Мы вели проект для клиента — сеть аптек, аналитика продаж. Снежана отвечала за сбор данных от клиента, я — за отчёт. Данные приходили на её почту, она пересылала мне. Так было всегда.
В мае она перестала пересылать. Я ждала день, два, три. Написала в чат: «Снежана, данные по аптечной сети — когда будут?» Две синие галочки. Тишина.
Я написала ещё раз. И ещё. На четвёртый день написала Павлу Игоревичу: «Павел Игоревич, не могу получить данные от Снежаны, отчёт горит.» Он ответил: «Разберитесь между собой, я в ваши дела не лезу.»
В ваши дела. Рабочий проект, клиент ждёт отчёт, сроки сорваны — и это «ваши дела».
Данные пришли через неделю. Клиент к тому моменту написал жалобу. Павел Игоревич вызвал меня. Не Снежану — меня. Потому что отчёт — моя ответственность.
— Юля, что случилось? Клиент недоволен.
— Я не получила данные вовремя.
— От кого?
— От Снежаны. Она не переслала.
— Ты ей напоминала?
— Четыре раза. Могу показать переписку.
— Ладно, я поговорю с ней.
Он поговорил. Не знаю, что сказал. Но Снежана после этого пересылала данные — молча, без комментариев, одним письмом. Без темы, без текста. Просто вложение. Как конверт без обратного адреса.
К июню у меня начались проблемы со сном. Не от работы — от тишины. Я приходила домой, ложилась и лежала в темноте, и в голове крутилось: что я сделала не так? Почему меня наказывают за то, что мне назначили зарплату? Я не просила. Не торговалась. Не ходила к начальству с требованиями. Мне сказали «пятьдесят четыре» — я сказала «хорошо». Как и Снежана сказала «хорошо» на свои пятьдесят одну. Мы обе сказали «хорошо» — и одна из нас теперь изгой.
Три тысячи. Девяносто семь рублей в день после налога. Бутерброд в буфете — сто десять. Я получаю на один бутерброд больше. И за этот бутерброд — четыре месяца молчания, три сообщника, один сорванный проект и бессонница.
Восьмого июня — совещание отдела. Ежемесячное, обязательное. Павел Игоревич, весь отдел — шесть человек. Повестка: итоги мая, планы на июнь, распределение проектов.
Павел Игоревич говорил про новый проект — логистическая компания, большой клиент, нужен детальный анализ за три месяца. Спросил, кто возьмёт.
— Я могу, — сказала я.
И тут Снежана заговорила. Впервые за четыре месяца — обращаясь ко мне. Но не ко мне — через меня. К Павлу Игоревичу, но обо мне.
— Павел Игоревич, может, пусть Юля расскажет, как она собирается вести проект? Она же у нас самая дорогая в отделе. Наверное, и самая эффективная. Вот пусть и докажет.
Она сказала это спокойно. С улыбкой. Как шутку. Марина хмыкнула. Оля опустила глаза. Наташа посмотрела на меня.
Павел Игоревич нахмурился.
— Снежана, это неуместно.
— Почему? Мы же на совещании. Обсуждаем эффективность. Давайте обсудим, кто сколько стоит компании и что за эти деньги делает. Прозрачность — это же хорошо?
Она смотрела на меня. Не на Павла Игоревича — на меня. И улыбалась. Четыре месяца бойкота, и вот — первый удар на публике. При начальнике. При всём отделе.
Я сидела и чувствовала, как пульсирует в висках. Как горит шея — пятнами, я всегда краснею пятнами. Как руки под столом сжимаются в кулаки. Четыре месяца я молчала. Четыре месяца терпела. Четыре месяца пыталась поговорить, извиниться — хотя не за что извиняться, — и получала в ответ тишину, усмешки и саботаж.
— Хорошо, — сказала я. — Давайте обсудим.
Снежана моргнула. Она не ожидала, что я соглашусь.
Я открыла ноутбук. У меня всё было готово — не потому что я планировала этот момент, а потому что я аналитик. Я работаю с данными. И свои данные я знаю.
— Павел Игоревич, можно три минуты?
Он кивнул. Настороженно, но кивнул.
Я вывела на экран таблицу. Два столбика. Я не называла имён — только «Сотрудник А» и «Сотрудник Б». Но все поняли.
— За последние двенадцать месяцев. Сотрудник А — двадцать три закрытых проекта. Средний срок выполнения — на два дня раньше дедлайна. Жалобы клиентов — ноль. Ошибки в отчётах, выявленные на проверке, — две. Обе — незначительные, исправлены в течение дня. Инициативные предложения по оптимизации — три. Одно из них внедрено, экономия для клиента — четыреста двенадцать тысяч за квартал. Павел Игоревич, вы это помните — проект «Дельта», сентябрь прошлого года. Клиент прислал благодарственное письмо.
Павел Игоревич кивнул. Он помнил.
— Сотрудник Б — семнадцать закрытых проектов за тот же период. Средний срок выполнения — в дедлайн или на день позже. Жалобы клиентов — три. Одна из них — сорванный срок по проекту аптечной сети в мае. Ошибки в отчётах — семь. Четыре — значительные, потребовали переделки. Инициативные предложения — ноль.
Тишина.
— Разница в зарплате — три тысячи рублей. Два процента. Разница в результатах — сами видите.
Я закрыла ноутбук. Тихо. Без хлопка.
— Я не выбирала свою зарплату. Мне её назначили. Так же, как назначили всем. Я четыре месяца не понимала, за что меня наказывают. За что со мной не здороваются, не разговаривают, не передают рабочие данные. Четыре месяца я обедала одна, писала в пустоту и извинялась за то, в чём не виновата. За три тысячи рублей. За девяносто семь рублей в день. За бутерброд в буфете.
Я посмотрела на Снежану. Она сидела неподвижно. Лицо — белое. Не красное — белое. Губы сжаты.
— Снежана, если ты считаешь, что тебе платят мало, — поговори с Павлом Игоревичем. Попроси повышение. Обоснуй цифрами. Ты аналитик — ты умеешь работать с данными. Но не со мной. Я — не бухгалтерия. Не HR. Не руководство. Я — коллега, которая сидит через два стола и четыре месяца здоровается в пустоту.
Павел Игоревич потёр лоб. Посмотрел на Снежану, на меня, на остальных.
— Так, — сказал он. — Это совещание по рабочим вопросам. То, что сейчас произошло, — не рабочий вопрос. Но раз уж произошло... Снежана, зайди ко мне после совещания. Юля, тоже зайди. По отдельности.
Совещание закончилось через пять минут. Формально, скомканно. Марина собирала бумаги, не поднимая глаз. Оля вышла первой — быстро, почти бегом. Наташа задержалась, посмотрела на меня, чуть кивнула.
Снежана сидела за столом. Не двигалась. Смотрела в пустой экран ноутбука.
Я вышла в коридор. Руки тряслись. Я зашла в туалет, закрылась в кабинке, стояла и дышала. Вдох на четыре счёта, выдох на шесть. Как учила психолог, к которой я начала ходить в апреле. Три тысячи за сеанс. Раз в две недели. За четыре месяца — двадцать четыре тысячи на психолога. Из-за трёх тысяч разницы в зарплате.
Павел Игоревич поговорил с нами по отдельности. Мне сказал: «Юля, я понимаю ситуацию. Ты была в своём праве. Но в следующий раз приходи ко мне, а не устраивай разбор на совещании.» Я кивнула. Он прав. Наверное, прав.
Что он сказал Снежане — не знаю. Она вышла из его кабинета через пятнадцать минут. Глаза красные, губы сжаты. Прошла мимо меня, не повернув головы. Как четыре месяца подряд.
Прошло шесть недель. Снежана со мной по-прежнему не здоровается. Но данные пересылает вовремя. Марина начала говорить — не первая, но отвечает, если спрашиваю. Коротко, по делу. Оля — тоже. Бойкот не кончился, но сменил форму. Раньше это была стена. Теперь — забор. Сквозь щели видно.
Павел Игоревич поднял Снежане зарплату. На пять тысяч. Она теперь получает пятьдесят шесть — на две больше, чем я. Я узнала случайно — Наташа сказала. Не со зла, просто к слову.
Я не обиделась. Правда не обиделась. Пятьдесят четыре — это моя зарплата. Она меня устраивает. Я не сравниваю. Я никогда не сравнивала. Это делала Снежана — четыре месяца, каждый день, каждый час. Сравнивала, считала, злилась. На три тысячи. На бутерброд.
Наташа говорит: «Ты правильно сделала. Иначе это никогда бы не кончилось.» Психолог говорит: «Вы защитили свои границы. Это важно.» Подруга Лена говорит: «Жёстко, конечно. При всех, с цифрами. Бедная Снежана.»
Бедная Снежана. Четыре месяца не здоровалась, саботировала работу, подговорила двух коллег, сорвала проект, довела меня до психолога. Бедная Снежана.
А может, действительно бедная. Может, для неё эти три тысячи — не про деньги, а про признание. Про шесть лет, которые она отдала компании, и девочку, которая пришла позже и получила больше. Может, ей было больно. Может, бойкот — это единственный способ, который она знала, чтобы сказать: «Мне несправедливо.» Плохой способ. Детский. Жестокий. Но единственный, который у неё был.
А может, я перегнула. Может, не надо было с цифрами. Семнадцать проектов против двадцати трёх. Семь ошибок против двух. При всех. При начальнике. При Марине и Оле, которые теперь знают, что Снежана — не такой ценный сотрудник, каким себя считала. Может, это удар ниже пояса. Может, надо было пойти к Павлу Игоревичу одной, тихо, без сравнительных таблиц.
Но я ходила. В апреле. Сказала: «Павел Игоревич, в отделе конфликт, со мной не разговаривают четвёртый месяц.» Он ответил: «Разберитесь между собой, я в ваши дела не лезу.» Разберитесь. Я разобралась.
Скажите мне — я перегнула? Или если тебя четыре месяца наказывают за чужое решение — ты имеешь право показать, почему это решение было правильным?