Сто тысяч — это семь месяцев. Если точнее — двести тринадцать дней. Каждую зарплату я открывала приложение банка, смотрела на входящие шестьдесят восемь тысяч и переводила четырнадцать тысяч триста на накопительный счёт. Без выходных. Без «ну ладно, в этом месяце пропущу». Без новых сапог, без отпуска, без суши по пятницам. Семь месяцев я ела гречку с курицей и говорила себе: ещё немного.
Я копила на первый взнос за машину. Подержанный Солярис, серый, два предыдущих владельца. Сто пятьдесят тысяч — из них сто — мои накопления, пятьдесят — хотела взять в рассрочку. К августу на счету было ровно сто тысяч четыреста двенадцать рублей. Четыреста двенадцать — набежавшие проценты.
Двенадцатого августа Алина позвонила мне в девять вечера. Она никогда не звонила по вечерам — мы общались только в рабочем чате и иногда на кухне, когда грели обеды в одной микроволновке. Два года в одном офисе, двадцать метров между столами. Она — менеджер по рекламе, я — экономист. Разные отделы, но один этаж. Мы не были подругами. Но были больше, чем просто коллеги. Или я так думала.
– Кать, прости, что вечером. Мне не к кому обратиться.
Голос дрожал. Не наигранно — я слышала разницу. Или думала, что слышу.
– Что случилось?
– У мамы нашли опухоль. В почке. Нужна операция, срочно. Квоту ждать четыре месяца, а врач сказал — нельзя ждать. Платно — двести восемьдесят тысяч. У меня есть сто восемьдесят. Не хватает ста.
– Алин...
– Я знаю, что это огромная сумма. Я верну. Через два месяца, максимум три. Мне должны бонус за проект, плюс я подработку нашла, буду по вечерам тексты писать. Кать, я не прошу просто так. Это мама.
Она плакала. Тихо, сдавленно, как человек, которому стыдно плакать. Я сидела на кухне, ноги поджаты, телефон у уха. В окне — августовский закат, рыжий, как обещание.
Я думала про Солярис. Серый, два владельца. Сто тысяч четыреста двенадцать рублей. Семь месяцев гречки.
И думала про чужую мать в больнице. Про опухоль. Про четыре месяца квоты, которые нельзя ждать.
– Я переведу завтра утром, – сказала я.
– Кать, правда?
– Правда. Скинь мне реквизиты.
– Кать, я верну. Клянусь. Через два месяца.
– Хорошо.
– Расписку написать?
И вот тут я сделала то, за что потом ненавидела себя двести тринадцать дней. Я сказала:
– Не надо. Я тебе верю.
Верю. Четыре буквы. Сто тысяч рублей. Без расписки, без свидетелей, без ничего. Только перевод в мобильном банке — «Алине Р.» — и скриншот, который я сохранила по привычке бухгалтера. Привычка, которая потом станет единственным доказательством.
Утром тринадцатого августа я перевела деньги. Алина прислала сердечки, плачущий смайлик и голосовое на сорок секунд, в котором благодарила и снова обещала вернуть через два месяца. Я сохранила голосовое. Тоже по привычке.
Две недели Алина писала мне каждый день. «Маму готовят к операции». «Сдаём анализы». «Врач говорит, прогноз хороший». Я отвечала: «Держитесь». Не спрашивала про деньги. Было неловко — человеку мать режут, а я про деньги. Не спрашивала.
В сентябре сообщения стали реже. Раз в три дня. Потом раз в неделю. Потом — тишина. Я списывала на стресс. Мама после операции, реабилитация, не до переписок. Я понимала.
Третьего октября я открыла инстаграм. Лента, сторис, рекомендации. И между рекламой зубной пасты и видео с котом — фотография. Алина. В бикини. Бирюзовая вода. Белый песок. Хэштег — Мальдивы.
Я нажала на профиль. Сорок семь фото и видео за девять дней. Алина у бассейна. Алина с коктейлем. Алина на закате. Алина с каким-то мужчиной — загорелый, бородка, белая рубашка. «Мой» с сердечком. Алина в ресторане — лобстер, бокал вина, свечи. Алина на экскурсии — дельфины. Алина в спа — маска на лице, огурцы на глазах. Хэштеги: «райскоеместо», «мыэтозаслужили», «отдыхаем», «лучшийотпуск».
Сорок семь фото. Девять дней. Мальдивы.
Я закрыла телефон. Открыла. Пересмотрела. Закрыла. Открыла приложение банка. Накопительный счёт: ноль рублей ноль копеек. Закрыла.
Позвонила Алине. Гудки. Сброс. Позвонила ещё раз. Сброс. Написала в мессенджер: «Алина, мы можем поговорить?» Два серых тика. Прочитано. Без ответа.
Через три часа пришло сообщение: «Кать, прости, была занята! Ты про фотки? Не поверишь — врач рекомендовал маме морской воздух после операции. Прямо настоял! Сказал, что реабилитация у моря — в два раза быстрее. Мы с Антоном решили свозить её, заодно сами отдохнули. Мама в восторге!»
Морской воздух. На Мальдивах. После операции на почку. Которая стоила двести восемьдесят тысяч. Плюс путёвка на Мальдивы — я посмотрела цены, из любопытства, хотя нет, не из любопытства, из чего-то острого и горького, что стояло в горле: от ста восьмидесяти тысяч на двоих. В сезон — дороже.
Я написала: «Алин, а когда ты сможешь вернуть деньги? Уже два месяца прошло».
Ответ пришёл через четыре часа. «Кать, сейчас всё ушло на мамино лечение и восстановление, сама понимаешь. Давай после Нового года? К январю точно отдам».
После Нового года. Ещё три месяца. Я написала: «Хорошо».
Закрыла мессенджер. Легла на диван. Потолок белый, лампочка — голая, без плафона. Я собиралась купить плафон ещё в марте, но не купила, потому что откладывала по четырнадцать тысяч триста в месяц. На машину. На Солярис. На сто тысяч, которые теперь были на Мальдивах.
В ноябре я увидела в инстаграме Алины новый телефон. Айфон шестнадцатый. Она выложила распаковку с музыкой и подписью: «Заслужила». Цена — от ста двадцати тысяч. Я не комментировала. Просто сделала скриншот.
В офисе Алина вела себя как обычно. Яркая, громкая, с новым маникюром каждые две недели. Подходила ко мне на кухне, болтала про сериалы, про нового парня Антона, «он такой заботливый, Кать, ты не представляешь». Ни слова про деньги. Ни одного.
Я спросила один раз. Пятнадцатого ноября. В коридоре, когда мы столкнулись у лифта.
– Алин, ты помнишь про долг?
– Конечно помню! Я же сказала — после Нового года. Кать, ну не переживай, я же не кидала, я верну.
Улыбка. Широкая, с ямочками. Рука на моём плече — лёгкая, дружеская. И запах духов — новых, дорогих, я не знала марку, но знала, что дешёвые так не пахнут.
Я пошла домой и позвонила маме.
– Мам, как думаешь, может, она правда вернёт?
– А расписка есть?
– Нет.
Мама помолчала.
– Катенька, люди, которые берут сто тысяч без расписки, обычно не возвращают. Мне жаль, что я тебе это говорю.
– Мне тоже.
В конце ноября я узнала кое-что. Случайно. Наташа из бухгалтерии — мы дружили, обедали вместе — рассказала, что её подруга работает в той самой клинике, где якобы оперировали Алинину маму. Наташа спросила подругу — просто из любопытства, после моего рассказа.
– Кать, – сказала Наташа. – Подруга проверила по базе. Никакой операции на почку в августе не было. Вообще. Алинина мама была на приёме в июне — консультация у терапевта. Обычный приём, без госпитализации. Стоимость — две тысячи восемьсот рублей.
Две тысячи восемьсот. Не двести восемьдесят тысяч. Две тысячи восемьсот. Консультация терапевта.
– Может, в другой клинике?
– Может. Но в этой — точно нет. И Алина называла именно эту, я помню, ты говорила.
Я сидела в столовой и смотрела на свой обед. Гречка с курицей. Контейнер из дома. Семь месяцев гречки ради ста тысяч, которые ушли на Мальдивы, айфон и духи. Операции не было. Мамы в больнице не было. Слёз в телефоне — тоже, наверное, не было. Или были, но другого сорта.
Я написала Алине: «Алин, нам надо поговорить серьёзно. Не в чате, лично».
Прочитано. Без ответа.
Написала через день: «Алина, я жду ответа».
Прочитано. Без ответа.
Написала через три дня: «Алина, если ты не ответишь, я буду решать вопрос по-другому».
Ответ через час: «Кать, ну чего ты нагнетаешь? Я же сказала — после НГ. Всё верну. Ты что, мне не веришь?»
Не верю. Нет. Больше нет.
Я открыла папку в телефоне. Скриншот перевода — сто тысяч, тринадцатое августа. Голосовое сообщение — сорок секунд благодарности и клятв. Переписка — «у мамы опухоль», «нужна операция», «нельзя ждать». Сорок семь фото с Мальдив. Скриншот распаковки айфона. Информация от Наташи — консультация терапевта, две тысячи восемьсот рублей. Никакой операции.
Расписки нет. Суд — бессмысленный: перевод докажу, но она скажет «подарок». Без расписки — её слово против моего. Юрист, к которому я сходила на консультацию за три тысячи рублей, сказал: «Шансы невысокие. Переписка поможет, но не гарантирует. Судебные издержки — от двадцати тысяч. Может затянуться на год».
Двадцать тысяч сверху. На год. Чтобы, может быть, вернуть сто.
Я думала две недели. Каждый вечер ложилась и думала. Потолок без плафона, лампочка голая, тени на стенах. Гречка на плите. Четырнадцать тысяч триста в месяц, которые я снова начала откладывать — теперь уже непонятно на что.
В декабре объявили корпоратив. Двадцать третьего, пятница, ресторан «Веранда», семьдесят человек. Игорь Петрович — наш начальник отдела, сорок восемь лет, лысеющий, добродушный — сообщил, что будет награждение лучших сотрудников года. Три номинации: лучший по продажам, лучший по проектам, лучший новичок. По итогам голосования руководства.
Пятнадцатого декабря Наташа шепнула мне в коридоре:
– Кать, Алина получает «лучшего по проектам». Игорь Петрович утвердил. Премия — сорок тысяч.
Сорок тысяч. Премия. Алине. Которая должна мне сто.
– Она знает?
– Нет, сюрприз. Объявят на корпоративе.
Я пришла домой и достала папку. Все скриншоты. Всю переписку. Распечатала на рабочем принтере — после шести вечера, когда офис пустой. Двенадцать листов. Аккуратно, в файлик.
Двадцать третьего декабря я надела чёрное платье, которое купила два года назад на распродаже за три тысячи. Накрасилась. Собрала волосы. В сумке — двенадцать листов в файлике и телефон с голосовым сообщением на сорок секунд.
Ресторан «Веранда». Гирлянды, ёлка, музыка. Семьдесят человек за длинными столами. Салаты, горячее, шампанское. Алина сидела через три стола от меня — в красном платье, с Антоном, который оказался высоким и действительно бородатым. Она смеялась, чокалась, фотографировалась. Новый айфон лежал рядом с тарелкой.
После горячего Игорь Петрович вышел к микрофону. Благодарственная речь, итоги года, планы. Потом — награждение.
– Лучший сотрудник по продажам — Миша Горелов! Лучший новичок — Даша Круглова!
Аплодисменты, конверты, рукопожатия.
– И лучший по проектам. Человек, который в этом году реализовала три крупных рекламных кампании и привлекла двух новых клиентов. Алина Рогова!
Алина встала. Зал хлопал. Она шла к микрофону — улыбка, каблуки, красное платье. Игорь Петрович пожал ей руку, вручил конверт. Сорок тысяч. Она взяла микрофон.
– Спасибо! Спасибо всем! Этот год был непростым — у меня были личные сложности, мама болела, но коллектив поддержал, и я справилась. Спасибо, что верите в меня!
Мама болела. При семидесяти людях. В микрофон. Мама, которая была на консультации терапевта за две тысячи восемьсот рублей.
Я встала. Не сразу — подождала, пока стихнут аплодисменты. Подождала, пока Алина сделает шаг от микрофона. Подошла. Попросила микрофон. Игорь Петрович удивлённо протянул его мне.
– Я тоже хочу сказать пару слов про Алину.
Алина повернулась ко мне. Улыбалась. Ещё не понимала.
– Алина — действительно удивительный человек. В августе она позвонила мне вечером. Плакала. Сказала, что у мамы нашли опухоль в почке. Что нужна срочная операция за двести восемьдесят тысяч. Что не хватает ста тысяч. И я одолжила ей сто тысяч рублей. Без расписки. Потому что верила.
Зал затих. Семьдесят человек. Гирлянды мигали красным и золотым.
– Эти сто тысяч я копила семь месяцев. Откладывала по четырнадцать тысяч триста из зарплаты в шестьдесят восемь. Без отпуска, без покупок, без суши по пятницам. Семь месяцев гречки с курицей. На машину. На подержанный Солярис, который я так и не купила.
Алина перестала улыбаться. Лицо стало белым. Красное платье на белом лице — как кровь на снегу.
– В октябре Алина выложила в инстаграм сорок семь фотографий с Мальдив. Девять дней, бикини, лобстеры, дельфины. Когда я спросила — она сказала, что врач рекомендовал маме морской воздух. В ноябре — новый айфон за сто двадцать тысяч. Подпись: «Заслужила».
Я достала из сумки файлик. Двенадцать листов.
– Вот скриншот перевода — сто тысяч, тринадцатое августа. Вот переписка, где Алина пишет: «У мамы опухоль, нужна операция, нельзя ждать». Вот голосовое сообщение, где она клянётся вернуть через два месяца. Прошло четыре. Вот сорок семь фотографий с Мальдив. Вот айфон. А вот информация из клиники, которую Алина называла: никакой операции в августе не было. Был приём терапевта. Стоимость — две тысячи восемьсот рублей.
Тишина была такой, что я слышала, как за стеной на кухне звенит посуда.
Алина стояла в двух шагах от меня. Рот открыт. Конверт с сорока тысячами в руке.
– Ты... – она сглотнула. – Ты с ума сошла? Это мой вечер! Ты что делаешь?!
– Я делаю то, что не смогла сделать через суд. Потому что расписки нет. Потому что ты сказала «расписку написать?», а я ответила «не надо, я тебе верю». Четыре слова, которые стоили мне сто тысяч.
Игорь Петрович стоял рядом. Смотрел то на меня, то на Алину. Лицо — растерянное.
– Алина, это правда? – спросил он.
– Она всё переворачивает! Мама реально болела! Я просто... мне нужно было время, чтобы вернуть!
– Время — четыре месяца. Мальдивы — сто восемьдесят тысяч. Айфон — сто двадцать. Маникюр каждые две недели — три с половиной тысячи. Итого за четыре месяца ты потратила минимум триста тысяч. Из них сто — мои. Которые я семь месяцев ела гречку, чтобы накопить.
Антон — бородатый, в белой рубашке, тот самый с фото — встал из-за стола.
– Алин, ты брала у людей деньги?
– Антон, это не то, что ты думаешь!
Он посмотрел на неё. Потом сел обратно. Не сказал ничего. Но как сел — это было красноречивее слов.
Я положила микрофон на стол. Файлик — рядом.
– Алина, я не прошу прямо сейчас. Я прошу до конца января. Сто тысяч. Ты знаешь мои реквизиты. И теперь их знают все.
Я вернулась за свой стол. Наташа сидела рядом — глаза круглые, рука с вилкой замерла на полпути к рту. Шепнула: «Кать, ты это реально сделала?» Я налила себе воды. Выпила. Рука не дрожала. Внутри — да. Снаружи — нет.
Корпоратив продолжился. Музыка заиграла снова. Люди ели, пили, разговаривали. Но тише. Гораздо тише. Алина ушла через двадцать минут. Без Антона — он остался. Сидел, пил виски и смотрел в стол.
Игорь Петрович подошёл ко мне в конце вечера.
– Катя, ты понимаешь, что это было не совсем уместно?
– Понимаю.
– Но если то, что ты говоришь, правда — это серьёзно.
– У меня всё задокументировано.
– Зайди ко мне в понедельник.
В понедельник я зашла. Показала переписку, скриншот перевода, информацию из клиники. Игорь Петрович слушал молча. Потом сказал: «Я не могу вмешиваться в личные финансовые вопросы между сотрудниками. Но премию я задержу до выяснения».
Прошло семь недель. Алина перевела мне сорок тысяч в январе. Не из премии — премию так и не выплатили, Игорь Петрович заморозил. Из своих. Или из Антоновых — не знаю, они расстались через неделю после корпоратива. Осталось шестьдесят тысяч. Она написала: «Остальное в феврале». Февраль кончается послезавтра. На счёт пришло ещё двадцать. Осталось сорок.
Алина не разговаривает со мной. Не здоровается. Проходит мимо, как мимо стены. В офисе её стали звать «Мальдивы» — не в лицо, за спиной. Мне от этого не радостно. Мне от этого никак.
Наташа говорит: «Ты молодец, а то бы так и не увидела своих денег». Мама говорит: «Катенька, грубовато, но правильно». Вика из айтишного отдела, с которой мы иногда обедаем, говорит: «Жёстко. Но она сама виновата».
А Оля из ресепшена, тихо, у кулера, сказала кому-то: «Ну а зачем на корпоративе-то? Перед всей компанией? Перед её парнем? Можно было просто к юристу. Или хотя бы один на один. Человека прилюдно размазала — это уже не про деньги, это про месть».
Может, Оля права. Может, это была месть. За семь месяцев гречки. За голую лампочку без плафона. За Солярис, который я так и не купила. За сорок секунд голосового сообщения, где она клялась и плакала, а я верила.
Но расписки не было. Суд стоил двадцать тысяч и год ожидания. Один на один она говорила «после Нового года» и не отвечала на сообщения. А при семидесяти людях — перевела сорок тысяч за три дня. Может, оставшиеся сорок тоже придут. Может, нет. Но шестьдесят из ста — это больше, чем ноль. Больше, чем «после Нового года». Больше, чем «ну чего ты нагнетаешь».
Я до сих пор ем гречку с курицей. Не потому что денег нет — привыкла. На счету снова копится. Медленно, по четырнадцать тысяч триста. Может, через полгода хватит на Солярис. Может, на другую машину. Может, просто на плафон для лампочки.
Каждое утро я прихожу в офис, сажусь за стол, открываю таблицы. Алина проходит мимо и не смотрит. Я не смотрю тоже. Между нашими столами — двадцать метров. Раньше казалось мало. Теперь — в самый раз.
Надо было молча ждать и решать через суд? Или я правильно сделала, что сказала при всех?
***
Вам будет интересно: