Заявление я написала в январе. Обычное, на бланке, от руки. «Прошу предоставить четыре дополнительных оплачиваемых дня для ухода за ребёнком-инвалидом в соответствии со статьёй 262 Трудового кодекса РФ». Приложила копию справки МСЭ, заключение от невролога о необходимости курса реабилитации, договор с реабилитационным центром. Шестьдесят восемь тысяч за две недели. Я копила год.
Положила заявление на стол Игорю Валерьевичу. Он сидел за компьютером, стучал ручкой по столу — привычка, когда занят.
Извините, Игорь Валерьевич. Мне нужны дополнительные дни. Дочке курс реабилитации через месяц.
Он посмотрел на заявление. Не взял — посмотрел. Потом на меня.
Дина, сейчас не время. Отдел загружен, Новикова в декрете, Чернов уволился. Вы единственный оператор на вечерней линии.
По закону эти дни мне положены. Четыре в месяц.
Он кивнул. Не на мои слова — на что-то своё.
Я посмотрю. Оставьте.
Я оставила.
Заявление лежало на его столе неделю. Я видела — каждый раз, когда заходила в кабинет, оно было там, под стопкой бумаг. Сначала сверху, потом — в середине, потом — внизу. Погружалось.
Через две недели я спросила снова. Тихо, после планёрки, когда все вышли.
Игорь Валерьевич, заявление...
Я помню. Пока не могу. Ищу замену на вечернюю линию.
Через месяц — то же самое. Заявление лежало. Он помнил. Не подписывал.
Варе девять лет. ДЦП, спастическая форма. Она ходит с ходунками — такими, алюминиевыми, с мягкими ручками. Шаг — пауза — шаг. Каждый шаг стоит ей усилия, которое здоровый человек тратит на подъём по лестнице. Каждое утро я одеваю её, застёгиваю ортезы на обе ноги, усаживаю в коляску, везу в школу. Коррекционный класс, четыре ребёнка, одна учительница. После школы — массаж два раза в неделю, ЛФК три раза. Всё платное.
Тридцать одна тысяча — моя зарплата в call-центре страховой компании. Шесть лет я сижу в наушниках и отвечаю на звонки. Восемь часов в день, голос ровный, вежливый, терпеливый. «Здравствуйте, страховая компания, чем могу помочь?» Шесть лет. Ни одного выговора. Ни одного замечания. Ни одного опоздания.
Курс реабилитации в центре — четырнадцать дней подряд, без перерывов. Массаж, бассейн, электростимуляция, занятия с логопедом-дефектологом. Шестьдесят восемь тысяч. Я копила год. Отложить шестьдесят восемь из тридцати одной в месяц — это значит жить на рис, гречку и яйца. Это значит чинить Варину коляску самой, потому что мастер берёт три тысячи. Это значит зимняя куртка третий сезон, хотя молния сломалась и я застёгиваю на булавку.
Но деньги собрала. Договор подписала. Курс — с пятнадцатого марта. Осталось получить четыре дня отпуска, которые мне положены по закону, и взять ещё десять за свой счёт. Четырнадцать дней рядом с дочкой. Первый раз за три года — настоящая реабилитация, не урывками, не по одному массажу в неделю.
В феврале я написала второе заявление. Такое же. Те же приложения. Отнесла Игорю Валерьевичу.
Он взял бумагу. Прочитал. Отложил.
Дина, я вас понимаю. Но у нас план. Если вы уйдёте на две недели, линия встанет.
Игорь Валерьевич, это не отпуск. Это право, предусмотренное законом.
Он постучал ручкой по столу. Раз, другой, третий.
Личные проблемы оставляйте дома. На работе — работа.
Я стояла перед ним и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не злость — ещё нет. Стыд. Он заставлял меня стыдиться того, что у моей дочери ДЦП. Что мне нужны эти четыре дня. Что я прошу то, что мне положено.
Я вышла из кабинета. Село на своё место, надела наушники. «Здравствуйте, страховая компания, чем могу помочь?»
В конце февраля я заметила тетрадь. Толстая, в кожаной обложке, лежала на краю стола Игоря Валерьевича. Я зашла подписать акт сверки и увидела — он что-то записывал. Закрыл, когда я вошла.
Через три дня коллега Аня шепнула мне в коридоре:
Дин, он журнал завёл. Записывает, когда ты приходишь и уходишь. Каждый день. Только тебя — больше никого.
Журнал опозданий. На одного человека. На меня.
Я приходила в восемь пятьдесят пять каждый день. Пять минут до начала смены. Шесть лет. Без исключений. Автобус в семь сорок, пересадка на троллейбус, двадцать минут пешком от остановки. Варю в школу отводит мама — она живёт в соседнем доме, каждое утро приходит к восьми, забирает. Без мамы я бы не работала вообще.
Но теперь каждое утро я знала: он смотрит на часы, когда я вхожу. Записывает. Восемь пятьдесят пять — записал. Восемь пятьдесят четыре — записал. Ждёт. Чего ждёт? Я тогда ещё не понимала.
В начале марта я подала третье заявление. Через канцелярию — с входящим номером, штампом, датой. Чтобы не потерялось. Чтобы не утонуло в стопке.
Копию оставила себе.
Пошла к кадровику — Сергею Михайловичу. Немолодой, усталый, в мятом пиджаке. Он посмотрел на моё заявление, на копию справки МСЭ, на заключение.
Дина, всё правильно. По закону вам положены четыре дня. Но без визы Игоря Валерьевича я не могу оформить.
Почему?
Процедура. Он должен подписать.
Он не подписывает три месяца.
Сергей Михайлович снял очки. Протёр. Надел.
Я поговорю с ним.
Поговорил. Или не поговорил — результат тот же. Ноль.
Через два дня Игорь Валерьевич вызвал меня. В кабинете сидела Аня — видимо, он не хотел говорить наедине, чтобы был свидетель. Или чтобы унизить при свидетеле.
Дина, я понимаю вашу ситуацию. Но у всех дети. Все работают. Вы не особенная.
Аня опустила глаза. Я стояла с копией заявления в руке. Три месяца. Три заявления. Три одинаковых ответа — нет, не время, потерпите.
Я вышла. Спустилась на первый этаж. Вышла на крыльцо. Было холодно — начало марта, ветер. Я стояла без куртки и думала. Курс с пятнадцатого марта. Десять дней. Если не получу дни — Варя не поедет. Шестьдесят восемь тысяч сгорят. Год экономии.
Я достала телефон. Нашла адрес трудовой инспекции. Записала. Потом вернулась, отработала смену. «Здравствуйте, страховая компания, чем могу помочь?»
На следующий день я поехала в инспекцию. Вместо обеда — час на автобусе, двадцать минут в очереди, пятнадцать минут у инспектора. Женщина лет пятидесяти, в очках, с кружкой чая. Я положила перед ней копии всех трёх заявлений, справку МСЭ, заключение невролога.
Она читала молча. Потом посмотрела на меня.
Три месяца не подписывает?
Три.
Она записала данные компании. Сказала — будет проверка, уведомление отправят работодателю.
Я вернулась на работу. Доработала день. Ничего не сказала.
Через четыре дня — понедельник — я проснулась от звонка будильника. Шесть тридцать. Темно. Варя спала рядом — мы спим в одной комнате, однушка, другого варианта нет. Я встала, умылась, поставила чайник. Одела Варю, застегнула ортезы. Мама пришла в восемь, забрала её.
Автобус пришёл вовремя. Троллейбус — опоздал. Не сильно — на три минуты. Я шла от остановки быстрым шагом, почти бежала. Каблуки по мокрому асфальту — стук-стук-стук. Поскользнулась на повороте, схватилась за столб. Побежала дальше.
Вошла в здание. Электронные часы на стене — девять ноль две.
Две минуты. Сто двадцать секунд.
За шесть лет — первое опоздание. Первое.
Игорь Валерьевич стоял у входа в отдел. С тетрадью в руке. Журнал опозданий. Кожаная обложка, знакомая.
Девять ноль две, — сказал он. — Зафиксировано.
Он записал. Закрыл тетрадь. Ушёл к себе.
Я села на рабочее место. Надела наушники. Руки тряслись. Не от бега — от предчувствия. Он ждал. Три месяца ждал. Вёл журнал, фиксировал каждый день. И дождался. Две минуты.
В два часа дня меня вызвали в кадры. Сергей Михайлович сидел за столом, перед ним — бумаги. Не смотрел на меня. Смотрел в стол.
Дина, мне поручено оформить... — он замолчал. Потом: — Увольнение. По статье. Нарушение трудовой дисциплины.
За две минуты?
За систематическое нарушение. Игорь Валерьевич предоставил журнал. Там... — он открыл тетрадь. — Там записи за месяц. Время прихода.
Я приходила вовремя каждый день. Он сам это записывал. Восемь пятьдесят пять, восемь пятьдесят четыре. Ни одного опоздания до сегодняшнего дня.
Сергей Михайлович посмотрел на меня. Глаза усталые, виноватые. Он понимал. Он всё понимал.
Дина, я... мне сказали оформить.
Вы знаете, что я подала заявление в трудовую инспекцию?
Он побледнел.
Четыре дня назад. А сегодня — увольнение. За две минуты опоздания. За шесть лет — одно опоздание. Вы понимаете, как это выглядит?
Он молчал.
Я взяла приказ об увольнении. Прочитала. «Уволена за нарушение трудовой дисциплины, пункт 5 части 1 статьи 81 ТК РФ. Основание — докладная записка начальника отдела И.В. Лычкова, журнал учёта рабочего времени.»
Внизу — подпись Игоря Валерьевича. Чёткая, размашистая. Ручка, которой он стучал по столу, которой записывал моё время прихода три месяца подряд.
Мне нужна копия этого приказа, — сказала я. — И копия журнала.
Сергей Михайлович посмотрел на дверь. Потом на меня. Молча сделал копии на ксероксе. Отдал.
Я вышла из кадров. В коридоре стояла Аня. Она видела меня и поняла сразу.
Дин, нет.
Да.
За что?
За две минуты.
Аня прижала ладонь ко рту. Я прошла мимо неё, зашла в отдел, собрала вещи. Кружка, наушники, фотография Вари — маленькая, три на четыре, приклеена к монитору скотчем. Отклеила аккуратно, положила в сумку.
Игорь Валерьевич сидел в своём кабинете. Дверь открыта. Видел, как я собираю вещи. Стучал ручкой по столу.
Я вышла из здания. Стояла на крыльце. Тот же март, тот же ветер. В руке — пакет с кружкой и наушниками. В сумке — копия приказа, копия журнала, три заявления с входящими номерами, справка МСЭ, заключение невролога, договор с реабилитационным центром.
Вечером я сидела на кухне. Варя делала уроки за столом — медленно, левая рука плохо слушается, буквы кривые, но она старается. Мама варила суп. Я сидела и смотрела на пакет с кружкой.
Шесть лет. Тридцать одна тысяча. «Здравствуйте, чем могу помочь?» Ни одного выговора. И — за две минуты.
Я открыла ноутбук. Нашла юриста по трудовым спорам. Бесплатная консультация — полчаса. Позвонила. Рассказала. Юрист слушала молча, потом сказала:
Увольнение за единичное опоздание на две минуты при отсутствии предшествующих взысканий — незаконно. Плюс — четыре дня после обращения в инспекцию. Это чистая месть. У вас есть всё для иска.
Я записала дату приёма. Положила трубку.
Потом открыла городской паблик. Двести тысяч подписчиков. Кнопка «предложить новость». Я писала час. Стирала и писала заново. Руки дрожали — не от холода, от решения.
Написала. Название компании. Имя руководителя. Три заявления, которые не подписывали. Справку МСЭ. Увольнение за две минуты через четыре дня после обращения в инспекцию. Приложила фото копии приказа — замазала персональные данные, оставила суть.
Нажала «отправить».
Варя подошла, ткнулась лбом в моё плечо.
Мам, я написала упражнение. Проверишь?
Проверю, маленькая.
Буквы кривые. Но все на месте.
Пост вышел на следующее утро. К обеду — четыреста комментариев. К вечеру — восемьсот. Я читала через один, потому что не могла читать подряд.
«Молодец, не молчи! Так им и надо!»
«А зачем рожала, если не можешь справиться?»
«Правильно уволили, нечего на жалость давить.»
«Мать ребёнка-инвалида за 2 минуты? Это днище.»
«Компания имеет право, формально опоздание было.»
«Пусть горит эта контора, позор.»
Восемьсот голосов. Половина — за меня. Половина — против. И каждый второй комментарий — про Варю. Про мою дочь, которую они не видели, не знают, которая сейчас спит в соседней комнате, обхватив подушку левой рукой — правая не держит.
Суд назначили через два месяца. Юрист работала бесплатно — сказала, что дело показательное. На заседание я пришла с папкой. Копии трёх заявлений с входящими номерами. Справка МСЭ. Заключение невролога. Договор с реабилитационным центром. Копия приказа об увольнении. Копия журнала опозданий — в нём только моя фамилия, ни одного другого сотрудника. Аня сфотографировала страницы, когда Игорь Валерьевич забыл тетрадь на столе.
Игорь Валерьевич пришёл с юристом компании. Сидел прямо, стучал ручкой по колену. Привычка.
Юрист компании говорил про дисциплину, про регламент, про систему учёта рабочего времени. Мой юрист положила на стол журнал.
Журнал ведётся на одного сотрудника, — сказала она. — Из четырнадцати человек в отделе фиксируется время прихода только Дины Рашидовны. Это избирательный контроль. Начат в феврале — через месяц после первого заявления о предоставлении дней по статье 262. Увольнение оформлено через четыре дня после обращения в трудовую инспекцию. Единичное опоздание на две минуты при отсутствии ранее наложенных дисциплинарных взысканий не является основанием для увольнения.
Она повернулась к судье.
Это не увольнение за дисциплину. Это увольнение за то, что сотрудница воспользовалась своим правом на защиту.
Игорь Валерьевич смотрел перед собой. Не на меня. В стену. Ручка в кармане — он сжимал её через ткань пиджака.
Судья попросила его объяснить, почему три заявления не были подписаны.
Производственная необходимость, — сказал он. — Отдел был укомплектован не полностью.
Три месяца?
Да.
Вы искали замену?
Мы работали над этим.
Судья посмотрела на бумаги. Потом на меня. Потом на Игоря Валерьевича.
Заседание длилось сорок минут. Решение — через неделю.
Прошло четыре месяца. Увольнение признали незаконным. Восстановили в должности. Компенсация за вынужденный прогул — сорок две тысячи. Судебные расходы — за счёт компании.
Я вернулась на работу. Тот же стол, те же наушники, тот же монитор. Фотографию Вари приклеила обратно — новым скотчем, поверх старого следа.
Игоря Валерьевича не уволили. Перевели в другой отдел — через стенку. Он ходит по тому же коридору, пьёт кофе в той же кухне. Мы не здороваемся. Он проходит мимо, смотрит прямо, будто меня нет. Тетрадь в кожаной обложке исчезла с его стола. Или он просто прячет её.
Коллеги разделились. Аня говорит — молодец. Сергей Михайлович кивает в коридоре, но не разговаривает — видимо, ему за копии досталось. Двое из отдела перестали со мной обедать. Один сказал вслух: «Из-за неё теперь проверки замучают». Из-за меня. Не из-за Игоря Валерьевича, который три месяца не подписывал законное заявление. Из-за меня.
Пост в паблике так и висит. Восемьсот комментариев. Иногда добавляются новые — кто-то находит, читает, пишет. Половина — поддержка. Половина — «а зачем рожала, если не можешь справиться». Я больше не читаю.
Варя прошла курс реабилитации. С опозданием на два месяца — но центр перенёс даты, не взял доплату. Две недели в центре, каждый день — массаж, бассейн, занятия. Я была рядом — взяла те самые четыре дня, которые мне наконец оформили, и десять за свой счёт.
В последний день курса физиотерапевт позвала меня в зал.
Смотрите, — сказала она.
Варя стояла без ходунков. Держалась за поручень одной рукой. Потом отпустила. И сделала шаг. Второй. Третий. Три шага. Без ходунков, без поручня, без руки.
Три шага.
Она посмотрела на меня и улыбнулась. Широко, во все зубы, как умеют только дети, которые не знают, чего это стоило.
Я стояла и плакала. Впервые за полгода — плакала. Не от обиды, не от усталости, не от злости. От трёх шагов.
Надо было просто уволиться? Найти другую работу, без суда, без паблика, без скандала? Или я правильно сделала?
***
Для Вас: