Тима начал кашлять в понедельник. Сухой, неглубокий кашель, как будто першит в горле. Я дала ему тёплое молоко с мёдом, померила температуру — небольшая, тридцать семь и два. Детский сад отменила, оставила дома, попросила маму приехать после работы. До вечера работала удалённо, Тима смотрел мультики и рисовал.
Во вторник стало хуже. Температура поднялась, кашель изменился — стал глубоким, из груди. Тима показывал ладошкой на грудь и говорил: «Тут, мама. Тут жжёт.» Ему шесть лет, и он не умеет объяснить точнее.
Я вызвала педиатра. Врач послушала, нахмурилась: «Дыхание жёсткое, справа хрипы. Нужен рентген. Похоже на пневмонию.»
Пневмония. Шесть лет.
Приехала скорая. Тима плакал в машине — не от боли, от страха. Он боится незнакомых мест, белых стен и больничного запаха. Я держала его на коленях, а он вцепился в мою куртку двумя руками.
В больнице диагноз подтвердился: правосторонняя пневмония. Госпитализация, антибиотики, наблюдение. Палата на четверых — четыре кровати, четыре мамы, четыре ребёнка.
Я осталась с Тимой. Легла рядом на его узкой детской кровати, потому что он не отпускал мою руку. Ноги свисают, спина в узел — но он держит мою ладонь и засыпает. И пока он рядом — я лежу.
В среду в семь тридцать утра позвонил Андрей Викторович — мой руководитель, начальник отдела по работе с ключевыми клиентами. В компании двенадцать лет, на стене кабинета — грамоты «Лучший руководитель». Он всегда звонит в семь тридцать — «чтобы люди были в тонусе».
Тима спал. Я сидела рядом на стуле.
— Лиза, доброе утро. Завтра летишь в Новосибирск. Встреча с «НовоЛогистик», финальные переговоры по контракту. Вылет в шесть сорок, обратно в пятницу вечером. Два дня.
— Андрей Викторович, я не могу. Мой сын в больнице. Пневмония. Ему шесть лет.
Пауза.
— А кто с ним?
— Я. Мама приходит вечером, но Тима без меня не остаётся. Он боится.
— Лиза, «НовоЛогистик» — контракт на четыре миллиона в год. Они выбирают между нами и конкурентами. Финальная встреча. Если не приедем лично — уйдут.
— Можно провести онлайн. Я подключусь из больницы.
— Нет. Клиент хочет лично. Рукопожатие, обед в ресторане. Так работает бизнес.
— Тогда пусть поедет Ира. Она знает проект, участвовала в подготовке.
— Ира не ведёт этого клиента. Ты ведёшь. Четыре месяца строила отношения.
— Андрей Викторович, мой ребёнок в больнице с пневмонией. Я не могу улететь на два дня.
И тогда он сказал фразу, которую я запомнила дословно:
— Лиза, ребёнок выздоровеет. Пневмонию лечат антибиотиками, через неделю будет бегать. А клиент не вернётся. Это четыре миллиона. Это твоя премия, моя премия, репутация отдела. Расставь приоритеты.
Расставь приоритеты. Я сидела в больничной палате рядом с кроватью сына, а мой руководитель объяснял мне приоритеты.
— Андрей Викторович, я не полечу.
— Подумай хорошо. Это не просьба.
— Я подумала. Остаюсь с ребёнком.
— Тогда я расцениваю это как отказ от выполнения служебных обязанностей.
— Расценивайте как хотите.
Он повесил трубку.
Через десять минут в рабочем чате отдела — двенадцать человек — появилось сообщение:
«Коллеги, информирую: встреча с «НовоЛогистик» в Новосибирске под угрозой срыва. Елизавета Дмитриевна отказалась от командировки по личным причинам. Прошу учесть при обсуждении квартальных результатов.»
По личным причинам. Пневмония шестилетнего ребёнка — «личные причины». И написано так, что двенадцать коллег знают об отказе, но не знают почему. Кто-то подумает — семейные дела, кто-то — конфликт с начальством, кто-то — безответственность.
Я прочитала сообщение. Отложила телефон. Тима проснулся, закашлялся. Я подняла его, посадила, постучала по спине — легко, ладонью, как показала врач. Он откашлялся, посмотрел на меня.
— Мама, ты не уйдёшь?
— Нет, Тим. Я здесь.
— А завтра?
— И завтра.
Я сделала скриншот нашей переписки с Андреем Викторовичем. Мои слова: «Мой сын в больнице. Пневмония. Ему шесть лет.» Его слова: «Ребёнок выздоровеет, а клиент не вернётся. Расставь приоритеты.»
Отправила скриншот генеральному директору — Сергею Павловичу. Без комментариев.
Потом открыла тот самый общий чат отдела и отправила туда же. С одной строчкой: «Вот мои личные причины.»
Положила телефон экраном вниз. Тима дышал. Я считала его вдохи.
Через час — сорок три непрочитанных сообщения.
Ира написала: «Лиза, держись. Я могу полететь в Новосибирск, если нужно.»
Коллега Дима: «Это реально он написал?»
Настя: «Как Тима? Выздоравливайте.»
Андрей Викторович — в личку: «Лиза, ты совершила ошибку. Это внутренняя переписка.»
Сергей Павлович не написал ничего. Но скриншот прочитал.
В четверг Ира полетела в Новосибирск. Сама предложила генеральному — напрямую. Встреча прошла нормально. Контракт подписали. Ира справилась.
Андрей Викторович в четверг и пятницу на работе не появился. По словам коллег, его вызвал Сергей Павлович. Разговор был долгий.
Тима лежал в больнице до вторника — пять дней. Температура спала к субботе, кашель прошёл к понедельнику. Во вторник врач выписала его с хорошей динамикой. Я одела его в чистое и тёплое, вынесла на руках до машины — хотя ему шесть и он тяжёлый. Мама ждала внизу, за рулём. Тима прижимался ко мне и молчал.
Дома он первым делом лёг на свою кровать, обнял плюшевого слона и сказал: «Мама, дома лучше.»
Дома лучше. Да, Тим.
Через неделю HR-директор вызвала меня на разговор.
— Вы опубликовали внутреннюю переписку с руководителем в общем чате. Это нарушение корпоративной этики.
— Андрей Викторович опубликовал информацию о моём отказе от командировки в том же чате. Без контекста. Без причины. Двенадцать человек подумали, что я прогуливаю. Я показала контекст.
— Вы могли обратиться ко мне или к генеральному. Лично.
— Могла. Но он написал в общий чат — я ответила тем же способом.
Итог: Андрей Викторович получил выговор — за давление на сотрудника в ситуации болезни ребёнка и за некорректное сообщение в рабочем чате. Я — устное замечание за публикацию внутренней переписки. Без занесения.
Прошло два месяца. Андрей Викторович общается со мной ровно и сухо, строго по делу. Без «доброе утро», без «как сын».
Он не простил. Я знаю. Он считает, что я подставила его перед подчинёнными и генеральным. Двенадцать лет репутации — и один скриншот.
Коллеги разделились. Ира, Настя, Дима — на моей стороне, открыто. Другие сочувствуют тихо. Двое — Вадим и Кристина — считают, что я поступила неправильно. Вадим сказал: «Рабочая переписка — это рабочая переписка. Нельзя сливать. Сегодня она его, завтра — меня.»
Мама сказала: «Правильно сделала. Пусть знает, что дети — не «личные причины».»
Подруга Аня: «Лиз, ты смелая. Но аккуратнее — тебе ещё работать с этим человеком.»
Тима выздоровел полностью. Бегает, прыгает, ходит в садик. Плюшевый слон ждёт его на кровати каждый вечер. Засыпает, обнимая слона одной рукой. Другой — держит мою ладонь.
Я до сих пор не знаю, правильно ли поступила. Может, стоило написать только генеральному — лично, тихо. Может, Вадим прав, и теперь переписки в нашем отделе перестанут быть безопасным пространством. Может, Андрей Викторович — не плохой человек, а просто тот, кто слишком сильно хочет результата и забывает, что у результата есть цена.
Но я помню его слова. «Ребёнок выздоровеет, а клиент не вернётся.» Он произнёс это спокойно и уверенно, как формулу. Как будто мой сын — переменная, которую можно вынести за скобки.
А потом он написал в общий чат — «личные причины». И все промолчали, потому что он руководитель, потому что грамоты на стене, потому что двенадцать лет в компании.
Я показала контекст. Тем же людям. Тем же способом.
Как думаете — я перегнула? Или если руководитель публично назвал болезнь твоего ребёнка «личными причинами», ты имеешь право публично показать, что стоит за этими словами?
***
Вас заинтересует: