Женщина в очереди толкнула меня локтём. А через час мы сидели вместе и пили кофе
Четыре градуса. Апрель, а руки мёрзнут. Я стояла у входа в МФЦ на Новослободской с семи двадцати утра — за сорок минут до открытия. Загранпаспорт просрочен на два месяца, отпуск через шесть недель, если не подать сегодня — не успею.
Передо мной стояло тринадцать человек. Я четырнадцатая. Посчитала — привычка, я логист, считаю всё: коробки, маршруты, людей в очереди.
Куртку я утром застегнула криво — верхняя пуговица попала в нижнюю петлю. Не заметила. Не до того. Полгода после развода, сон — четыре часа если повезёт, тёмные круги под глазами такие, что консилер сдался на второй неделе. Я перестала пытаться.
К семи тридцати пяти набралось человек тридцать. Стояли плотно, плечо к плечу, пар изо рта. Кто-то смотрел в телефон. Кто-то переминался. Мужчина впереди кашлял в шарф.
В семь сорок меня толкнули.
Локтём. В правый бок. Сильно — я шагнула вбок и чуть не наступила на ногу мужчине с шарфом.
– Куда лезешь? Не видишь — очередь?
Женщина. Крупная, выше меня на голову. Лет пятьдесят пять, может, пятьдесят шесть. Руки красные от холода — без перчаток, пальцы толстые, короткие. Сумка — большая, из кожзама, набитая так, что молния не закрывается. Из сумки торчала папка с документами, бумаги загнулись.
– Я не лезу, – сказала я. – Я стою здесь с семи двадцати.
– Все стоят с семи двадцати! – она надвинулась. – Я тоже стояла, отошла на минуту, а ты встала на моё место!
Я не вставала на её место. Я стояла на своём. Четырнадцатая. С семи двадцати. Но она уже напирала — широкая, громкая, с тем особенным напором, который появляется у людей, когда они решили, что правы, и никакая реальность их не переубедит.
– Женщина, я здесь стояла до вас, – сказала я. Тихо. Утро, холод, не выспалась.
– Ты мне не тыкай! – она повысила голос. – Молодая ещё тыкать! Я тебе в матери гожусь!
Кто-то впереди обернулся. Мужчина с шарфом покосился и отодвинулся. Женщина позади меня — в пуховике, с ребёнком на руках — отвела глаза.
– Я говорю «вы», – сказала я.
– А я говорю — не лезь! Мне надо. Мне надо, понимаешь? Ты подождёшь, а я — нет!
Мне тоже надо. Мне тоже — отпуск, паспорт, шесть недель до вылета. Но ей — надо. Ей всегда надо. Я таких знаю: очередь в поликлинике, очередь в банке, очередь на почте. «Мне надо» — универсальный пропуск, который работает на громкости.
– Вы стояли за мной, – сказала я. – Или вообще не стояли. Я не видела вас.
– Ты и мужа своего, наверное, не видела! – выпалила она.
Я не знаю, зачем она это сказала. Может, просто так — наугад, чтобы побольнее. Может, увидела кольцо — то есть след от кольца, которое я сняла полгода назад. Может, почувствовала — у таких людей бывает чутьё на больное, как у собак на страх.
Но попала. Точно в центр.
Я стояла и молчала. Мужчина с шарфом кашлянул. Женщина с ребёнком покачивала малыша. Никто не вмешался.
Из дверей МФЦ вышел охранник. Молодой, в форме, с рацией.
– Что тут происходит?
– Она меня не пускает! – женщина ткнула в меня пальцем. – Я стояла, отошла на минуту, она заняла моё место!
– Я стою здесь с семи двадцати, – сказала я.
Охранник посмотрел на неё, на меня, на очередь.
– Разберитесь между собой. Открытие в восемь.
И ушёл.
Женщина встала за мной. Не рядом — за мной. Впритык. Я чувствовала её дыхание на затылке. Частое, злое, горячее. Она бормотала что-то — «совсем обнаглели», «молодые», «никакого уважения».
Я стояла и считала минуты. Семь сорок три. Семь сорок пять. Семь пятьдесят.
В семь пятьдесят два что-то упало.
Шлёпнуло о мокрый асфальт — мягко, бумажно. Я обернулась. Папка. Та самая, которая торчала из сумки. Вывалилась — молния не держала, сумка перекосилась, и папка выскользнула. Раскрылась на земле, бумаги разлетелись — анкета, копия паспорта, квитанция об оплате пошлины, ещё какие-то листы.
И фотография. Не на документы — обычная, распечатанная на принтере. Девушка лет двадцати пяти, темноволосая, улыбается. Огромный живот — месяц восьмой, может, девятый. На обороте — от руки, синей ручкой: «Мамочка, ждём тебя! Анталья, март 2026».
Я наклонилась раньше, чем подумала. Привычка — если что-то падает, я поднимаю. Логистика: всё должно быть на месте. Подняла папку, собрала бумаги, сложила. Фотографию положила сверху.
Протянула ей.
Она смотрела на меня. Рука потянулась к папке — красная, холодная. Пальцы дрожали. Не от холода. Или от холода тоже, но не только.
И вдруг села.
Прямо там, на пластиковый стул у входа — их стояло три штуки, серые, привинченные к полу. Села, положила сумку на колени, папку прижала к груди. И заплакала.
Тихо. Не в голос, не истерикой. Тихо, в ладони. Крупные красные руки закрыли лицо. Плечи тряслись. Из-под ладоней — ни звука. Только плечи.
Очередь смотрела. Мужчина с шарфом отвернулся. Женщина с ребёнком прижала малыша покрепче. Парень в наушниках даже не заметил.
Я стояла и не знала, что делать. Минуту назад эта женщина толкнула меня, орала, сказала про мужа. А сейчас — плакала. На пластиковом стуле у МФЦ, в четыре градуса, прижимая к себе фотографию беременной дочери.
Я села рядом. На второй стул. Не знаю зачем. Просто села.
Тридцать секунд мы сидели молча. Она плакала. Я смотрела на свои ботинки.
– Дочка, – сказала она. Не мне — себе. В ладони. – Дочка в Турции. Рожает через пять дней. А у меня паспорт просрочен. Два месяца. Два месяца я тянула, как дура. Всё думала — успею. А сейчас — пять дней. Пять дней, и она родит. Без меня.
Она подняла лицо. Глаза красные, тушь не размазалась — её не было. Ни тональника, ни помады. Просто лицо — уставшее, в морщинах, с красными пятнами от холода и слёз.
– Три года она там, – продолжила женщина. – Вышла замуж за турка, уехала. Я сначала ревела. Потом привыкла. Звоним по видео, вроде нормально. А тут — звонит, говорит: «Мам, я беременна. Приедешь?» Конечно, приеду. Конечно. Только паспорт. Паспорт, будь он неладен.
Она шмыгнула носом. Вытерла щёку тыльной стороной ладони.
– Я из Железнодорожного ехала. Два часа в электричке. Встала в пять. И ещё фотографию забыла. Три-на-четыре, на документы. Дома лежит, на тумбочке, приготовила с вечера — и забыла. Без фото не примут.
Она посмотрела на меня. Впервые — прямо. Глаза в глаза.
– Я свинья, – сказала она. – Я тебя толкнула. Наорала. Про мужа сказала. Я свинья.
– Да, – сказала я.
Она кивнула. Без обиды. Как будто ждала.
– Да, – повторила она. – Свинья и есть.
Мы помолчали. Двери МФЦ были закрыты. Часы на телефоне — семь пятьдесят шесть. Четыре минуты до открытия. Тридцать человек стояли в очереди. Никто не обращал на нас внимания. Две женщины на пластиковых стульях — кого это волнует.
И тут я вспомнила.
Фотоавтомат. Справа от входа, за углом. Я видела его, когда шла — серый, железный, с надписью «Фото на документы. 6 фото — 200 руб. Наличные».
– У входа есть фотоавтомат, – сказала я.
Она подняла голову.
– Справа за углом. Фото на документы. Двести рублей. Наличные.
Она полезла в сумку. Кошелёк — старый, на кнопке. Открыла. Карта. Ещё карта. Проездной. Мелочь — монетки по десять, по пять.
– У меня нет наличных, – сказала она. Голос упал. – Только карта. Чёрт. Чёрт.
Я достала кошелёк. Две сотни. Как раз.
– Пойдёмте.
Она посмотрела на деньги. На меня. На деньги.
– Ты серьёзно?
– Пойдёмте. Быстрее. Через три минуты откроют.
Мы встали. Она подхватила сумку, я — рюкзак. Обошли здание — двадцать шагов, не больше. Автомат стоял у стены, серый, с поцарапанной инструкцией.
Я засунула две сотни. Автомат загудел. Она села на крутящийся стул внутри кабинки. Я задёрнула занавеску.
– Смотрите прямо. Не улыбайтесь.
– Я и не собиралась.
Вспышка. Гудение. Через минуту автомат выплюнул полоску — шесть фотографий. Лицо серьёзное, глаза чуть красные, но для документов сойдёт. Нормальное фото. Живое.
Она взяла полоску. Посмотрела на себя.
– Красавица, – сказала она. Без улыбки.
Мы вернулись к входу. Двери уже открыли. Очередь двигалась. Я достала талон — четырнадцатый. Она — двадцать третий.
Мы стояли рядом. Не разговаривали. Просто стояли — в тёплом вестибюле, после четырёх градусов, после толкания, после крика, после слёз, после фотоавтомата.
– Тамара, – сказала она. – Меня зовут Тамара.
– Даша.
– Даша, у тебя куртка криво застёгнута.
Я посмотрела вниз. Верхняя пуговица в нижней петле. С самого утра. Расстегнула, застегнула правильно. Тамара кивнула.
Четырнадцатый вызвали быстро — к девяти минут окно освободилось. Я подала документы, всё приняли, сказали — готово через месяц. Десять минут, и я свободна.
Вышла в холл. Тамара сидела на пластиковом стуле у стены. Папка на коленях — фотографии вложены, всё собрано. Ждала двадцать третьего.
Я могла уйти. Документы сданы. Дело сделано. На работу к десяти — успею, если сейчас выйду.
Я села рядом.
– Ещё не вызвали?
– Нет. Двадцать третий. Ещё человек шесть.
Мы помолчали. В холле гудел кондиционер. Или вентиляция. Или просто здание дышало — большое, казённое, с линолеумом и плакатами про госуслуги.
– Ей двадцать пять, – сказала Тамара. Не спрашивая, хочу ли я слушать. – Алёнка. Познакомились в интернете, он приехал в Москву, увёз её. Свадьбу сыграли в Анталье, я летала. Двадцать человек, на берегу, его родня не говорит по-русски. Я сидела и улыбалась весь вечер. Челюсть потом болела.
Она усмехнулась. Первый раз — усмехнулась.
– А потом она позвонила. «Мам, я беременна». Я на кухне стояла, картошку чистила. Нож уронила. В раковину. Знаешь, как картошка чистится, когда тебе говорят, что ты станешь бабушкой? Никак. Руки не слушаются.
Двадцать третий высветился на табло. Тамара встала. Подхватила сумку. Посмотрела на меня.
– Подожди, – сказала она. – Пять минут. Подожди.
Я подождала.
Она вышла через двенадцать минут. Лицо другое — не спокойное, нет, но другое. Как будто внутри что-то отпустило. Узел, который держался два месяца, ослаб на пол-оборота.
– Приняли, – сказала она. – Всё приняли. Через две недели готово. Успею. Если не задержат — успею.
Она стояла передо мной, прижимая сумку к боку. Документов в ней стало меньше, молния наконец закрылась. Глаза — красные, сухие. Морщины у рта — глубокие, резкие. Руки — красные, без перчаток.
– Дай я хоть кофе тебе куплю, – сказала Тамара. – За то, что я свинья.
Кофейный автомат стоял в углу холла. Серый, с кнопками. Капучино — сто сорок рублей. Два капучино — двести восемьдесят.
Тамара приложила карту. Автомат зашумел, загудел, выдал два стаканчика — белые, с надписью «горячо».
Мы сели на пластиковые стулья у стены. Рядом, как в очереди. Только теперь — не в очереди.
Кофе был так себе. Водянистый, с привкусом пластика, слишком горячий. Но я держала стаканчик в ладонях и грелась. Тамара держала свой. Мы сидели и пили.
– Я не про мужа хотела, – сказала Тамара. Тихо. – Я не знаю, что у тебя. Я просто… ляпнула. Со злости. Я когда нервничаю — говорю гадости. Всю жизнь. Муж из-за этого ушёл, если честно. Пятнадцать лет терпел, потом — всё. Сказал: «Тамара, ты разговариваешь, как дерёшься». Ушёл. Двенадцать лет назад.
Она отпила кофе. Поморщилась — горячо.
– Алёнка в него. Тихая, мягкая. А я — в свою мать. Та тоже орала. И толкалась. И говорила гадости. И потом плакала. Как я сейчас.
Я молчала. Пила кофе. Смотрела на плакат напротив — «Госуслуги: просто, быстро, удобно». Просто. Быстро.
– Мне полгода после развода, – сказала я. Не знаю зачем. Может, потому что она рассказала. Может, потому что кофе. Может, потому что четыре градуса, и очередь, и бессонница, и некому рассказать. – Он ушёл в октябре. Сказал, что я «эмоционально недоступная». Что со мной — как со стеной. Что он устал.
– Стена, – повторила Тамара. – А я — дерусь. Вот и выбирай.
Мы посмотрели друг на друга. И засмеялись. Одновременно. Не громко — тихо, в стаканчики, в водянистый капучино за сто сорок рублей. Засмеялись и замолчали.
– Спасибо за фото, – сказала Тамара. – Двести рублей. Я отдам.
– Не надо.
– Надо. Я запишу телефон.
Она достала телефон — старый, с трещиной на экране. Я продиктовала номер. Она сохранила. Набрала — у меня в кармане завибрировало.
– Вот, – сказала она. – Теперь у тебя мой есть. Если что.
Если что. Два слова, которые ничего не значат и значат всё. Если что — позвони. Если что — я есть. Если что.
Мы допили кофе. Стаканчики бросили в урну — белые, мятые, с остатками пены на дне. Тамара поправила сумку. Я поправила рюкзак.
– Куртка, – сказала Тамара.
Я посмотрела вниз. Нормально застёгнута. Правильно.
– Нет, нормально, – сказала я.
– Я знаю. Просто проверяю.
Она развернулась и пошла к выходу. Широкая, крупная, в куртке без капюшона, с сумкой на плече. У двери обернулась.
– Даша. Я рожу — напишу. Ну, то есть, Алёнка родит. Я — напишу.
– Напишите.
Дверь закрылась. Я стояла в холле МФЦ. Линолеум, плакаты, кондиционер. Девять ноль две на телефоне.
Час. Один час — от локтя в бок до кофе из автомата. От «куда лезешь» до «я свинья». От чужого человека до номера в телефоне. Один час.
Я вышла на Новослободскую. Четыре градуса, ветер, апрель. Руки мёрзнут. Но внутри — теплее, чем было в семь двадцать утра. Не знаю почему. Водянистый капучино. Фотоавтомат. «Если что». Не знаю.
Прошло три недели. Вчера вечером пришло сообщение. Незнакомый номер — нет, знакомый. Тамара.
Фотография. Младенец. Красный, сморщенный, с закрытыми глазами. На голове — шапочка, голубая, с медвежонком. В углу фото — рука Тамары, красная, крупная, с короткими пальцами. Держит его ладошку.
Подпись: «Артём. 3 кг 400 г. Успела. Спасибо тебе за двести рублей».
Я ответила: «Красивый. Поздравляю».
Больше не переписывались. Номер остался в телефоне. Сохранён как «Тамара МФЦ». Иногда открываю контакт, смотрю на него. Думаю — написать? Спросить, как Артём? Как Алёнка? Как она сама, доехала ли обратно, всё ли хорошо?
Не пишу. Но номер не удаляю.
Может, я слишком легко прощаю. Может, толкнуть человека локтём, наорать, сказать гадость про мужа — это не то, что лечится капучино за сто сорок рублей из автомата в МФЦ. Может, надо было встать, уйти, забыть. Не поднимать папку. Не вести к фотоавтомату. Не платить двести рублей. Не сидеть на пластиковом стуле и не слушать про Алёнку.
А может, иногда люди — просто люди. Нервные, уставшие, испуганные. Со сломанными молниями на сумках и просроченными паспортами. С дочерьми, которые рожают в других странах. С разводами, которым полгода. С куртками, застёгнутыми криво.
Как я. Как она. Как все мы в этом МФЦ в среду утром, в четыре градуса, в семь сорок.
Я не знаю, правильно ли я сделала. Но Артём весит три кило четыреста. И Тамара его держит за ладошку. И, может быть, этого достаточно.
***
Вам понравится: