Я стояла третьей. Впереди – мужчина с пивом и чипсами, за ним – бабушка. Маленькая, сухая, в сером пальто до щиколоток. Пальто было старое, но чистое – аккуратно заштопано на локте, пуговицы все на месте, воротник поднят. На голове – платок, тёмно-синий, завязан под подбородком. На ногах – ботинки, чёрные, зимние, со шнурками. Шнурки завязаны двойным узлом, тугим, как делают люди, которые боятся споткнуться.
Руки. Я запомнила руки. Тонкие, в пигментных пятнах, пальцы кривые – артрит, наверное. На безымянном – кольцо, вросшее в палец, золотое, тонкое. Его не снять, даже если захочешь. Тридцать, сорок, пятьдесят лет на одном пальце.
На ленте перед ней лежали продукты. Я видела, потому что стояла близко: батон – белый, нарезной, самый дешёвый, тридцать девять рублей. Молоко – «Домик в деревне», девятьсот миллилитров, не литр, те, что подешевле, семьдесят четыре рубля. Пачка гречки – восемьсот граммов, не килограмм, шестьдесят три рубля. Масло сливочное – «Крестьянское», сто восемьдесят граммов, маленькая пачка, сто двенадцать рублей. Два яйца в пластиковом контейнере – не десяток, два, тридцать рублей. Морковь – одна, мытая, в пакетике, четырнадцать рублей. Луковица – одна, девять рублей.
Я посчитала потом, дома. Триста сорок один рубль. Весь её набор – триста сорок один рубль.
Мужчина с пивом расплатился, ушёл. Бабушка подошла к кассе.
Кассирша – молодая, лет двадцать, бейджик «Кристина», хвостик, наушник – начала пробивать. Батон – бип. Молоко – бип. Гречка – бип. Масло – бип. Яйца – бип. Морковь – бип. Лук – бип.
– Триста сорок один рубль, – сказала Кристина.
Бабушка открыла сумочку. Маленькая, чёрная, с защёлкой, из тех, которые носили в девяностых. Защёлка щёлкнула. Бабушка достала кошелёк. Кошелёк – тоже маленький, кожаный, коричневый, потёртый до белизны на углах. Открыла.
И начала считать.
Монеты. Рублёвые, двухрублёвые, пятирублёвые, десятирублёвые. Она высыпала их на ладонь – горсть – и начала перебирать пальцами. Теми самыми кривыми, артритными пальцами. Каждую монету отдельно. Клала на прилавок, в стопку. Считала.
– Десять, – сказала она тихо.
Положила десятирублёвую.
– Двадцать.
Ещё одну.
– Двадцать пять.
Пятирублёвая.
– Тридцать.
Ещё одна.
Медленно. Очень медленно. Пальцы не слушались. Монеты выскальзывали. Одна упала на пол – покатилась, рублёвая. Бабушка посмотрела вниз. Нагнуться не могла – спина. Она стояла и смотрела на монету на полу.
Кристина за кассой ждала. Лицо нейтральное, не злое, не доброе. Ждала.
Я подняла монету. Положила на прилавок.
– Спасибо, деточка, – сказала бабушка. Не обернулась. Продолжила считать.
– Тридцать один. Тридцать три. Тридцать пять. Сорок.
За мной встала женщина с корзиной. Потом мужчина. Потом ещё женщина. Потом парень в наушниках. Очередь росла.
Бабушка считала.
– Пятьдесят. Пятьдесят пять. Шестьдесят.
Минута прошла. Две. Бабушка высыпала вторую горсть из кошелька. Там были совсем мелкие – копейки, рубли, двушки. Она перебирала их, как чётки. Каждую.
За мной вздохнули. Громко. Женщина с корзиной. Я обернулась. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, корзина в руках – тяжёлая, полная. Фрукты, бутылка вина, сыр. Поймала мой взгляд, закатила глаза. Мол – ну сколько можно.
Мужчина за ней достал телефон. Демонстративно посмотрел на часы. Убрал.
Парень в наушниках переступил с ноги на ногу.
Бабушка считала.
– Сто десять. Сто двадцать. Сто двадцать два.
Пальцы тряслись. Монета – двухрублёвая – упала снова. На этот раз я не успела. Мужчина за мной наступил. Не специально. Просто шагнул вперёд, и монета оказалась под ботинком.
Я нагнулась. Он убрал ногу. Я подняла монету, положила бабушке на прилавок.
– Спасибо, – сказала бабушка. Тем же голосом. Тихим, ровным, без извинения.
– Сто двадцать четыре.
Пять минут. Я засекла на телефоне – не демонстративно, для себя, в кармане. Пять минут.
Женщина за мной сказала – негромко, но так, чтобы слышно:
– Может, карточкой? У всех уже карточки давно.
Бабушка не ответила. Считала.
Кристина за кассой перевела взгляд на женщину. Потом на бабушку. Потом – снова на кассу.
– Двести. Двести пять. Двести десять.
Семь минут.
Мужчина сказал:
– Девушка, может вторую кассу откроют?
Кристина нажала кнопку. Загорелся свет над второй кассой. Пришла вторая кассирша – «Марина», бейджик. Часть очереди перешла. Женщина с корзиной, мужчина, ещё кто-то. Но парень в наушниках остался. И за ним – ещё двое. И я.
Бабушка считала.
– Двести пятьдесят. Двести шестьдесят. Двести шестьдесят два.
Восемь минут.
Парень в наушниках снял один наушник. Сказал:
– Бабуль, давайте я за вас заплачу. Ну серьёзно. Триста рублей.
Бабушка остановилась. Первый раз подняла голову. Посмотрела на парня. Потом – на меня. Потом – на тех, кто стоял за нами.
– Нет, – сказала она. – Спасибо. Я сама.
– Ну это ж быстрее, – парень улыбался. Он не злой. Он просто хотел быстрее.
– Я сама, – повторила бабушка.
И продолжила.
– Двести семьдесят. Двести восемьдесят. Двести восемьдесят пять.
Девять минут.
За парнем стояла женщина с ребёнком. Мальчик лет пяти, крутился, дёргал маму за руку. Мама вздохнула. Громко. Показательно. Так вздыхают, когда хотят, чтобы услышали.
Бабушка услышала. Я видела, как её плечи дрогнули. Как она на секунду замерла. Потом – продолжила.
– Триста. Триста пять. Триста десять.
Десять минут. Я смотрела на часы. Десять минут.
– Триста двадцать. Триста тридцать. Триста тридцать пять.
Она остановилась. Посмотрела в кошелёк. Потрясла его над ладонью. Выпали три монеты. Рубль, рубль, два.
– Триста тридцать девять, – сказала бабушка. И замолчала.
Триста тридцать девять. Нужно – триста сорок один. Не хватало двух рублей.
Бабушка смотрела на монеты на прилавке. Потом – в кошелёк. Пустой. Перевернула его, потрясла. Ничего.
Она стояла перед кассой с пустым кошельком. Триста тридцать девять из триста сорока одного. Два рубля.
– Два рубля не хватает, – сказала Кристина. Не зло. Просто факт.
Бабушка молчала. Смотрела на продукты. Батон, молоко, гречка, масло, яйца, морковь, лук. Семь предметов. Триста сорок один рубль. И два рубля – нет.
– Уберите лук, – сказала бабушка тихо.
Лук. Девять рублей. Одна луковица.
Кристина пробила отмену. Триста тридцать два рубля. Бабушка отсчитала триста тридцать два из стопки на прилавке. Семь рублей остались.
Мама с ребёнком вздохнула снова. Парень в наушниках надел наушник обратно.
Бабушка сложила продукты в свою сумку. Тканевую, клетчатую, из тех, которые в девяностых звали «мечта оккупанта». Батон – аккуратно, чтобы не помять. Яйца – сверху, осторожно. Молоко – на дно. Масло, гречку, морковь – рядом.
Лук остался на прилавке. Одна луковица. Жёлтая, в шелухе, девять рублей. Кристина отложила её в сторону.
И тут бабушка повернулась. К нам. Ко всей очереди. К парню в наушниках, к маме с ребёнком, к тем двоим за ними, ко мне.
Она повернулась медленно. Одной рукой держала сумку, другой – прилавок. Спина прямая, несмотря на горб. Подбородок поднят. Глаза – серые, выцветшие, но ясные. Совершенно ясные.
И сказала:
– Я тридцать три года преподавала математику. В школе номер двенадцать, здесь, на Ломоносова. Мне семьдесят девять лет. Пенсия – четырнадцать тысяч восемьсот рублей. Из них – восемь тысяч за квартиру. Три тысячи – за лекарства, у меня диабет и давление. Остаётся – три тысячи восемьсот. На месяц. Это сто двадцать шесть рублей в день. Я тридцать три года учила детей считать. И теперь считаю сама. Каждую монету. Каждый день. Простите, что задержала.
Очередь замолчала.
Не просто перестала вздыхать – замолчала. Мама с ребёнком прижала мальчика к себе. Парень в наушниках снял оба. Мужчина, который давно перешёл на вторую кассу, остановился с пакетом в руках и обернулся.
Я стояла и не двигалась. Сто двадцать шесть рублей в день. Я пересчитала в голове. Тридцать три года в школе. Тридцать три года – доска, мел, дети, контрольные, четверти, экзамены. Тридцать три года – и четырнадцать тысяч восемьсот.
Бабушка не ждала реакции. Она уже повернулась обратно, взяла сумку обеими руками и пошла к выходу. Медленно. Шаг, ещё шаг. Ботинки на шнурках, двойной узел. Платок тёмно-синий. Пальто серое, заштопанное на локте.
Парень догнал её у двери. Я видела – он вытащил из кармана купюру, пятьсот рублей, и протянул.
– Бабуль, возьмите. Пожалуйста.
Бабушка остановилась. Посмотрела на купюру. Потом – на парня.
– Спасибо, – сказала она. – Не надо. Я посчитала. Мне хватит.
И вышла.
Парень стоял с пятьсот рублей в руке. Дверь закрылась. За стеклом бабушка шла по тротуару. Мелкий снег, фонарь, сумка в руке. Шла медленно, но прямо.
Кристина за кассой молчала. Луковица лежала на прилавке. Жёлтая, в шелухе, девять рублей.
Я подошла к кассе. Положила на ленту свои продукты. И луковицу.
– Это тоже мне, – сказала я.
Кристина пробила. Я заплатила. Взяла луковицу, вышла на улицу.
Бабушка была уже далеко – у перехода, ждала зелёный. Я дошла до неё. Она стояла, смотрела на светофор.
– Простите, – сказала я. – Вы забыли.
Протянула луковицу.
Бабушка посмотрела. На луковицу, на меня. Серые глаза, ясные. Морщины глубокие, от глаз – лучами, как трещины на сухой земле.
– Я не забыла, – сказала она. – Мне не хватило.
– Я знаю, – сказала я. – Это подарок.
Она смотрела на меня долго. Пять секунд, десять. Снег падал на платок, на плечи, на луковицу в моей руке.
Потом взяла. Убрала в сумку. Сказала:
– Спасибо, деточка.
Зелёный загорелся. Она пошла. Я стояла на тротуаре и смотрела, как она переходит дорогу. Шаг, ещё шаг. Сумка в одной руке, другой – придерживает платок от ветра.
Я пошла домой. Три минуты до подъезда. Поднялась на четвёртый этаж, открыла дверь, поставила пакет на кухне. Разложила продукты. Включила чайник.
Сто двадцать шесть рублей в день.
Я зарабатываю сорок семь тысяч. Я – бухгалтер, не учитель. У меня – не четырнадцать тысяч пенсии, а нормальная зарплата. У меня есть карточка, и я плачу ей за секунду. Я никогда не считала монеты на кассе. Я никогда не думала, хватит ли мне на луковицу.
И я стояла в очереди и вздыхала. Не вслух – внутри. Я не закатывала глаза, не говорила «может, карточкой». Но я думала: ну сколько можно. Десять минут. Из-за мелочи. Быстрее надо. Думала.
Тридцать три года преподавала математику. Учила детей считать. Дроби, проценты, уравнения. И теперь – считает сама. Монеты. На луковицу.
Вечером я сидела на кухне и думала: что я запомню из этого дня? Не продукты, не очередь, не снег. Я запомню, как она повернулась. Как подняла подбородок. Как сказала – спокойно, без жалобы, без слёз – «простите, что задержала». Она извинялась. Перед нами. Перед очередью, которая вздыхала, пока она считала свои копейки. Она извинялась за то, что у неё нет двух рублей.
Она – извинялась. Мы – вздыхали.
Прошёл месяц. Я хожу в тот же магазин. Каждый день. Бабушку видела три раза. Она приходит в одно время – около четырёх, когда народу мало. Встаёт в очередь. Покупает одно и то же – батон, молоко, что-нибудь из крупы, иногда – морковь, иногда – яйца. Считает монеты. Медленно, пальцами, каждую.
Я не встаю за ней. Я встаю перед ней. Покупаю свои продукты. И когда ухожу – оставляю на прилавке монету. Десятирублёвую. Не ей – на прилавке. Кристина знает. Мы не обсуждали. Просто – я кладу, а если не хватит – Кристина добавит. Молча. Без слов.
Бабушка не знает. Или знает. Она – математик. Тридцать три года. Она умеет считать.
Луковица стоит девять рублей. Десятирублёвая монета – один мой обед в столовой. Один день. Одна монета.
Сто двадцать шесть рублей в день – это не цифра. Это жизнь. Целая жизнь, посчитанная до копейки. Тридцать три года у доски, и вот – итог. Четырнадцать тысяч восемьсот. Пустой кошелёк. И очередь, которая вздыхает.
Она сказала: «Простите, что задержала». А я хочу сказать: «Простите, что вздыхали».
Но я не скажу. Потому что она – не из тех, кто принимает извинения от незнакомых. Она – из тех, кто считает сам. До последней монеты. До последнего дня.
Я не знаю, есть ли тут вопрос для читателей. Никто не перегнул. Никто не напросился. Просто бабушка считала мелочь. А очередь вздыхала. А потом она сказала одну фразу. И мы все – замолчали.
Если вы когда-нибудь стоите в очереди, и перед вами кто-то считает монеты – не вздыхайте. Просто подождите. У вас есть карточка. У них – кошелёк с медью. И тридцать три года у доски.
***
Вам понравится: