Невестка посмотрела как я делаю борщ и сказала: «Сейчас так не готовят»
Я стояла у плиты в своём фартуке – синем, с подсолнухами. Витя подарил его на восьмое марта, за год до того, как его не стало. Восемь лет прошло, а фартук держится. Подсолнухи выцвели, завязки обтрепались, но я его стираю аккуратно, руками, и он как новый. Почти.
Борщ был на середине. Бульон на говяжьей грудинке уже два часа томился на медленном огне. Свёклу я натёрла на крупной тёрке, обжарила с томатной пастой и каплей уксуса – чтобы цвет держался. Капусту нашинковала тонко, как меня мама учила, как я потом тридцать лет в школьной столовой шинковала. Тридцать лет у плиты – с девяностого по двадцатый. Тысячи кастрюль борща. Тысячи детей, которые приходили с пустыми судками и просили добавки.
Кристина стояла в дверном проёме. Прислонилась плечом к косяку. Телефон в руке – она всегда с телефоном, я даже не уверена, что он у неё выключается когда-нибудь. Брови прорисованные, тонкие, ровные. Смотрела, как я закладываю свёклу в бульон.
– Валентина Николаевна, – сказала она. – Вы серьёзно на сале обжариваете?
– Серьёзно, – ответила я. – Так вкуснее.
– Сейчас так не готовят.
Я помешала борщ. Деревянной ложкой – той самой, которая ещё от мамы осталась. Ручка потемнела, гладкая от тысяч прикосновений.
– Это же холестерин, – продолжила Кристина. – И канцерогены. При жарке на животном жире выделяются трансжиры. Я читала у Милены, она нутрициолог, два миллиона подписчиков.
– Я тридцать лет так готовлю, – сказала я. – Все живы.
Кристина закатила глаза. Не грубо – привычно. Как будто я сказала что-то настолько очевидно глупое, что даже спорить бессмысленно.
Она замужем за Серёжей пять лет. Моему сыну двадцать девять, ей двадцать семь. Познакомились в интернете, расписались через полгода. Свадьба была маленькая – двадцать человек, ресторан на Пятницкой. Я приготовила три салата и торт. Кристина попробовала оливье и сказала: «Интересно. Ретро».
Ретро. Мой оливье – ретро.
С тех пор каждый её приезд ко мне – это экскурсия по музею. Она ходит по моей кухне и трогает вещи так, как трогают экспонаты – двумя пальцами, с выражением вежливого ужаса.
Серёжа в тот вечер уплетал борщ. Две тарелки, с горкой, со сметаной и чесночной пампушкой. Кристина сидела напротив и ковыряла салат из авокадо, который привезла с собой в контейнере. На мой борщ даже не посмотрела.
В машине, когда уезжали, Серёжа обернулся и сказал одними губами: «Вкусно, мам». Кристина в это время писала что-то в телефоне.
Я стояла у окна и смотрела, как их машина выезжает со двора. Три часа работы. Три тысячи восемьсот рублей продуктов – на пенсию не разгуляешься. И «сейчас так не готовят».
Ладно, подумала я. Молодая. Начиталась блогеров. Перерастёт.
Не переросла.
Алисе исполнилось три года в январе. День рождения отмечали у них дома – Серёжа с Кристиной снимают двушку в Бутово. Пригласили десять человек. Кристина заказала торт из кондитерской – веганский, без сахара, из кокосовой муки. Шесть тысяч рублей. Алиса попробовала кусочек и отодвинула тарелку.
Я привезла пирожки. Двадцать штук. С капустой, с яйцом и луком, с яблоками. Тесто дрожжевое, на молоке, как мама делала. Я встала в пять утра, чтобы тесто поднялось дважды. Пирожки получились золотистые, пухлые, с хрустящей корочкой.
Поставила блюдо на стол. Алиса увидела, потянулась ручкой.
– Баба, пиёжки!
Кристина перехватила блюдо. Отодвинула на край стола. Дальше от Алисы.
– Мы такое не едим, – сказала она. Громко. При всех. – Алисе нельзя. Дрожжевое тесто, белая мука, масло. Ей потом живот болит.
Живот у Алисы не болел ни разу. Я знаю – я сижу с ней каждый четверг, пока Кристина на работе. Алиса ест мои пирожки, мою кашу, мой суп. И никогда – ни разу – ей не было плохо.
Алиса смотрела на пирожки. Губы задрожали. Глаза наполнились.
– Хочу пиёжок, – сказала она. Тихо.
– Нет, Алиса. Ешь торт.
– Не хочу тойт. Хочу бабин пиёжок.
– Алиса, я сказала нет.
Ребёнок заплакал. Не громко – так, как плачут дети, которые уже знают, что громко нельзя. Тихо, в ладошки.
Десять человек за столом. Кристинина подруга Лена смотрела в тарелку. Свёкор – Кристинин отец – кашлянул. Серёжа резал торт и делал вид, что не слышит.
Я забрала пирожки со стола. Молча. Унесла на кухню. Накрыла полотенцем.
Через двадцать минут Алиса нашла меня. Я сидела на кухне, на табуретке. Она забралась ко мне на колени, ткнулась лицом в фартук – я была в своём, с подсолнухами, приехала в нём – и прошептала:
– Баба, пиёжок. Тихо.
Я дала ей пирожок. С яблоками. Она ела, сидя у меня на коленях, и крошки сыпались мне на фартук. Я смотрела на её макушку – светлые, тонкие волосы, пахнут детским шампунем – и плакала. Беззвучно. Чтобы она не увидела.
Вечером Кристина написала в семейный чат: «Просьба не привозить Алисе еду без согласования со мной. У ребёнка режим питания. Бабушкины пирожки — это мило, но мы следим за здоровьем».
Серёжа не ответил. Я тоже.
А через неделю Кристина сказала Серёже, что если я «буду кормить ребёнка чем попало» – она перестанет привозить Алису.
Серёжа передал мне это по телефону. Голос виноватый, тихий.
– Мам, ты только не обижайся. Она просто переживает за Алиску.
– Серёж, я тридцать лет детей кормила. Тысячи детей. Все выросли.
– Я знаю, мам. Но ты же понимаешь.
Я понимала. Я понимала, что мой сын боится свою жену больше, чем любит свою мать. И от этого понимания было так тошно, что борщ в тот вечер я варить не стала.
Серёжа стал приезжать один. По субботам. Садился за стол, ел борщ, пирожки, котлеты. Молча. Быстро. Как будто крал. Потом вытирал рот, говорил: «Спасибо, мам, я поехал», и уходил.
Однажды я спросила:
– Она тебе дома готовит?
Он замялся.
– Мы заказываем. Из Яндекса. Там здоровое меню есть, боулы всякие.
– Каждый день?
– Ну… да. Кристина не любит готовить.
Не любит. Она не «не любит». Она не умеет. За пять лет замужества Кристина ни разу – я подчёркиваю: ни разу – не приготовила мужу ужин. Серёжа ест доставку. Каждый день. Боулы, поке, лапшу из коробки. Мой сын, которого я двадцать четыре года кормила домашним, ест еду из картонной коробки.
А мне говорят, что я готовлю неправильно.
В марте случилось то, от чего у меня до сих пор руки трясутся, когда вспоминаю.
Соседка Люда зашла вечером. Чай попить, поговорить – мы с ней тридцать лет рядом живём. Она достала телефон и сказала:
– Валь, ты только не расстраивайся. Но тебе надо это видеть.
Она открыла запись в какой-то сети. Кристинина страница. Видео. Моя кухня – я узнала обои, плитку, мою плиту. Кастрюля на огне. Мой борщ. Мои руки – крупным планом, в фартуке с подсолнухами.
Кристина снимала из дверного проёма. Тогда, в тот самый день, когда стояла и смотрела. Я думала – она просто стоит. А она снимала.
Подпись под видео: «Свекровь варит борщ на сале в 2026 году 😂 Привет из СССР. Как объяснить человеку, что мир изменился? #свекровь #борщ #помогите #юмор»
Две тысячи просмотров. Триста сорок комментариев.
Я не читала все. Люда листала, но я остановила её руку. Успела увидеть несколько. «Ужас, бедный муж 😂». «Фартук — это вообще шедевр». «Моя такая же, совок неубиваемый». «Зачем ты это ешь вообще». «Автор, беги».
Два часа я сидела на кухне после того, как Люда ушла. Смотрела на плиту. На кастрюлю, в которой утром варила суп. На фартук, который висел на крючке у двери.
Она сняла меня. Без спроса. Мои руки, мою кухню, мой фартук. И выложила на смех. Триста сорок человек смеялись над тем, как я готовлю борщ. Над фартуком, который мне муж подарил. Над кастрюлей, в которой я тридцать лет кормила людей.
Я позвонила Серёже. Голос дрожал, я ничего не могла с этим сделать.
– Серёж, она меня сняла. На видео. Без спроса. И выложила. Там люди смеются.
Пауза.
– Мам, я поговорю с ней.
– Серёж, она меня на весь интернет выставила. Мой борщ. Мой фартук. Две тысячи человек.
– Мам, ну она же не со зла. Это просто сторис. Они через сутки исчезают.
– Триста сорок комментариев, Серёжа. Триста сорок человек написали, что я готовлю как в совке. Что мой фартук — шедевр. Это не сторис. Это моя жизнь.
Он вздохнул.
– Я поговорю.
Не знаю, поговорил ли. Видео исчезло – может, правда через сутки, может, удалила. Но я знала, что триста сорок человек его видели. И моя невестка считает это нормальным. Просто контент.
Через два дня Кристина написала в семейный чат: «На Пасху приедем к Валентине Николаевне. Хочу посмотреть, как она куличи печёт. Контент будет огонь 🔥»
Серёжа поставил лайк. Я прочитала и положила телефон экраном вниз.
Пасха. Двадцатое апреля. Воскресенье.
Я встала в пять. Замесила тесто на куличи – по маминому рецепту, из тетрадки. Тетрадка эта – общая, в клеточку, девяносто шесть листов. Обложка бордовая, потёртая по углам. Мамин почерк – круглый, аккуратный, синими чернилами. «Кулич пасхальный. Мука — 800 г. Масло сливочное — 200 г. Яйца — 6 шт. Сахар — стакан с горкой. Дрожжи — 50 г свежих. Молоко тёплое — 300 мл. Изюм, цукаты, ванилин».
Мама записала этот рецепт в семьдесят восьмом году. Ей тогда было тридцать два. Она пекла куличи каждую Пасху – тайком, при Союзе это не приветствовалось. Ставила тесто ночью, пекла под утро, чтобы соседи не видели. Я помню запах – дрожжевой, сладкий, тёплый. Запах праздника.
Мама умерла двенадцать лет назад. Тетрадка осталась. Я пеку по ней каждый год.
К десяти утра куличи стояли на расстойке. Четыре штуки, в формах, накрытые полотенцем. Тесто поднималось ровно. В кухне пахло ванилью и сдобой.
В одиннадцать позвонил домофон.
Кристина вошла первая. Серёжа нёс Алису на руках – она уснула в машине. Положил на диван в комнате, накрыл пледом.
Кристина вошла на кухню. Телефон в руке – уже снимала.
– О, тесто! – она навела камеру на формы с куличами. – Подписчики, смотрите. Живое тесто, живые дрожжи. Двадцать шестой год, а бабушка месит руками. Классика.
Она говорила в камеру. Весёлым голосом. Как будто вела экскурсию.
– Вот плита. Газовая. Вот кастрюли – эмалированные, ещё советские, я думаю. Вот фартук – видите подсолнухи? Это не ретро-стиль, это оригинал. Вот тетрадка с рецептами – сейчас покажу.
Она протянула руку к тетрадке. К маминой тетрадке. Взяла её со стола. Открыла. Стала листать перед камерой.
– Смотрите, почерк какой. «Борщ украинский. Сало — 50 г». Сало! В борще! В двадцать шестом году! – она засмеялась. Легко, звонко, искренне. Для неё это было правда смешно.
Она листала дальше. «Котлеты домашние». «Пирожки с капустой». «Блины на молоке». Мамины рецепты. Мамин почерк. Мамины руки когда-то держали эту ручку и выводили буквы.
– Это прям машина времени, – сказала Кристина в камеру. – Если хотите знать, как питались в СССР – приезжайте к моей свекрови.
Она положила тетрадку обратно. Повернулась ко мне. Посмотрела на фартук.
– Валентина Николаевна, – сказала она. – Ну серьёзно. Выкиньте этот фартук. Ему сколько лет? Десять? Стыдно же. Я вам новый куплю, нормальный. Льняной. Серый. Без этих подсолнухов.
Витин фартук. Подсолнухи. Восьмое марта. Последний его подарок.
Я смотрела на неё. На телефон в её руке. На экран, где светилась красная точка записи. На её прорисованные брови, поднятые в вежливом недоумении. На её лёгкую, свободную, абсолютно искреннюю уверенность в том, что она – права. Что мой мир – смешной. Что моя еда – опасна. Что мой фартук – стыдный. Что мамина тетрадка – контент.
Пять лет.
Пять лет я слушаю «сейчас так не готовят». Пять лет мои пирожки отодвигают от внучки. Пять лет моего сына кормят из картонных коробок. Пять лет мой борщ – мишень для шуток. Пять лет мой тридцатилетний опыт – повод закатить глаза.
Я протянула руку и забрала тетрадку со стола. Прижала к себе. К фартуку с подсолнухами.
Потом подошла к Кристине. Она всё ещё держала телефон. Красная точка горела. Я накрыла камеру ладонью. Своей ладонью – широкой, с короткими ногтями, натруженной.
– Выключи, – сказала я.
– Валентина Николаевна, ну что вы…
– Выключи камеру. Сейчас.
Она выключила. Может, от неожиданности. Может, от моего голоса – я сама не узнала его. Низкий, ровный, без дрожи.
– Серёжа, – позвала я. – Иди сюда.
Он вошёл на кухню. Посмотрел на меня, на Кристину, на тетрадку у меня в руках.
– Мам, что случилось?
– Сядь, – сказала я. – И ты сядь, – повернулась к Кристине.
Они сели. За мой стол. На мои табуретки.
– Кристина, – начала я. – Ты мне пять лет говоришь, что я готовлю неправильно. Что сейчас так не готовят. Что мой борщ – холестерин. Что мои пирожки – отрава. Что мой фартук – стыдный. Что мамина тетрадка – смешная.
Она открыла рот.
– Подожди. Я не закончила. Ты сняла меня на видео и выложила в интернет. Без спроса. Мои руки, мою кухню, мой фартук. Триста сорок человек написали, что я готовлю как в совке. Ты считаешь это нормальным. «Просто сторис». Мне пятьдесят восемь лет, Кристина. Я тридцать лет работала поваром. Тысячи детей ели мою еду. Каждый день. Борщ, котлеты, запеканки. Не из коробок. Не из доставки. Из моих рук. Из этих кастрюль. На этой плите.
Голос не дрожал. Руки – да. Но голос – нет.
– А ты за пять лет мужу ни разу ужин не сварила. Ни разу, Кристина. Серёжа ест из картонных коробок каждый день. Мой сын, которого я двадцать четыре года кормила домашним. Боулы из Яндекса. Поке из Яндекса. Лапша из Яндекса. «Сейчас так не готовят»? А как сейчас готовят – доставкой?
Кристина побледнела. Серёжа смотрел в стол.
– Ты отодвинула мои пирожки от моей внучки. При людях. Ребёнок плакал. Алиса плакала, потому что ты не дала ей бабушкин пирожок. А потом она пришла ко мне на кухню, села на колени и прошептала: «Баба, пиёжок. Тихо». Тихо, Кристина. Трёхлетний ребёнок попросил тихо, потому что боится мать. Это твоё здоровое питание?
Кристина прикусила губу.
– Этот фартук мне муж подарил. Витя. На последнее восьмое марта. Через год его не стало. Мне всё равно, какого он цвета и сколько ему лет. Я буду носить его, пока жива. А тетрадка – это мамин почерк. Мамины руки. Мама писала эти рецепты, когда ей было тридцать два. Ей бы сейчас было семьдесят восемь. Её нет. А тетрадка есть. И ты листаешь её перед камерой, как цирковой номер. Для контента.
Я поставила тетрадку на полку. За стеклянную дверцу. Где она всегда стоит.
– В мой дом – без телефона на кухне. Снимать меня – запрещаю. Фартук мой – не трогай. Тетрадку – не трогай. Хочешь контент – снимай свою кухню. Если она у тебя есть.
Тишина. Часы тикали на стене. За окном каркнула ворона.
Кристина встала. Молча. Взяла сумку. Вышла из кухни. Из коридора донеслось:
– Серёжа, я жду в машине.
Серёжа сидел. Смотрел на стол. На свои руки.
– Мам…
– Иди, – сказала я. – Алису разбуди. Только дай ей кулич с собой. Первый кулич – он уже остыл. Я завернула.
Он взял пакет. Поднял Алису – она сонно обхватила его за шею. У двери обернулся.
– Я приеду в субботу.
– Приезжай.
Дверь закрылась. Я стояла на кухне. Куличи стояли на столе – три штуки, золотистые, высокие. Четвёртый уехал с Алисой. Фартук с подсолнухами висел на мне. Тетрадка стояла за стеклом.
Я села на табуретку. Достала из духовки оставшиеся куличи – они подрумянились ровно, идеально, как всегда. Развела глазурь. Белая, густая. Посыпала цветной посыпкой. Мамины рецепты. Мамины руки. Мой борщ. Мой дом.
И заплакала. Тихо. Как Алиса.
Прошёл месяц. Кристина не приезжает. Не звонит. Не пишет. Серёжа приезжает по субботам. Один. Ест борщ, котлеты, пирожки. Молча, быстро, две тарелки. Как будто запасается. Потом говорит: «Спасибо, мам, я поехал», и уходит.
Алису привозит раз в две недели. «Пока Кристина на маникюре» – объясняет он. Алиса забирается ко мне на колени и говорит: «Баба, пиёжок». Уже не шёпотом. Громко.
Соседка Люда зашла на днях и рассказала, что Кристина выложила новую запись. Текст: «Свекровь закрыла мне рот и отобрала телефон. Токсичная семья 🚩 Как общаться с людьми, которые застряли в прошлом веке?» Пятьсот комментариев поддержки. «Беги от этой семейки». «Бедная, держись». «Свекрови — это мрак».
Я не подписана. Я не видела. Но я знаю, что это есть. Где-то в интернете – моя кухня, мой фартук, мои руки. И пятьсот человек, которые считают меня токсичной бабкой, застрявшей в совке.
По ночам думаю – может, не надо было при Серёже? Может, не надо было камеру закрывать? Может, надо было проглотить, улыбнуться, дать ей снять эти куличи, пусть смеётся? Пять лет глотала – и ещё бы проглотила. Подумаешь, сторис. Подумаешь, комментарии. Мне пятьдесят восемь, я в интернете всё равно не живу.
А потом вспоминаю, как она взяла мамину тетрадку. Как листала перед камерой. Как смеялась. «Сало в борще! В двадцать шестом году!»
И как сказала: «Выкиньте этот фартук».
Витин фартук. С подсолнухами.
Может, надо было проглотить и в этот раз? Или есть вещи, которые глотать нельзя? Сколько можно – пять лет, десять, двадцать – пока тебе разрешат наконец обидеться?
***
Интересное для Вас: