Талон на одиннадцать двадцать. Бумажный, с синей печатью, с номером — я его три с половиной месяца ждала. Три с половиной месяца. Записалась в ноябре, попала в март.
Первый раз приехала в январе — врач на больничном. Второй раз в феврале — врач на конференции. Оба раза узнала на месте. Оба раза ехала через весь город на двух маршрутках, сорок минут в одну сторону. Возвращалась ни с чем.
Третий раз — сегодня. Я приехала за сорок минут до приёма. Десять сорок. Коридор поликлиники — длинный, с зелёными стенами, лампы гудят, пахнет хлоркой и чем-то сладковатым из процедурного. У кабинета эндокринолога — четыре стула в ряд. Три заняты: женщина с ребёнком лет пяти, мужчина в куртке с капюшоном, пожилая пара — он и она, оба с палочками. Четвёртый стул — мой.
Я села. Положила сумку на колени. В сумке — папка с анализами. Четыре тысячи двести рублей я заплатила за них, потому что бесплатно — очередь ещё два месяца. ТТГ, Т4 свободный, антитела к ТПО. Распечатки в файлике, аккуратно, по порядку. Я всегда так — аккуратно. Привычка.
Мне двадцать восемь. Со стороны — обычная девушка. Худая, да, бледная, да, круги под глазами — но кто сейчас без кругов. Ногти накрашены — я мастер маникюра, работаю на дому, это моя витрина. Выгляжу нормально. Здоровой выгляжу.
Четыре года назад мне поставили аутоиммунный тиреоидит. Щитовидка. Звучит несерьёзно — «щитовидка». Не рак, не инсульт, не перелом. Просто щитовидка. Люди слышат это слово и кивают — «а, ну это у всех». У всех. Только не у всех от этого выпадают волосы, не у всех руки трясутся по утрам, не все просыпаются с ощущением, будто всю ночь таскали мешки. Не у всех сердце колотится от подъёма на второй этаж. Не у всех.
Две тысячи триста рублей каждый месяц — таблетки. Левотироксин, селен, витамин D. Каждый день, натощак, за тридцать минут до еды. Четыре года. Без перерывов. Если пропустить — через неделю начинается: слабость, отёки, голова как в вате. Один раз пропустила на пять дней — лежала пластом, не могла встать, клиентку отменила, деньги потеряла.
Эндокринолог мне нужен позарез. Дозировку пора корректировать — последние анализы плохие, ТТГ поплыл. Без приёма — рецепт не продлят. Без рецепта — таблеток не купить.
Три с половиной месяца. Два пустых визита. И вот я сижу на стуле, сжимаю ремешок сумки и жду.
Без пятнадцати одиннадцать в коридоре появилась она. Зинаида Кузьминична — я узнала имя потом, когда регистратор её окликнула. Семьдесят четыре года, полная, в бежевом плаще, с палкой-тростью, резиновый наконечник стучал по кафелю. За ней — девочка лет семнадцати, тихая, в наушниках. Внучка.
Зинаида Кузьминична окинула коридор взглядом. Четыре занятых стула. Пятый — у стены, дальше, неудобный. Она посмотрела на него. Потом на нас.
Господи, расселись. Ни одного свободного места. А пожилому человеку стоять.
Голос громкий, на весь коридор. Не злой — привычно громкий. Так говорят люди, которые уверены, что мир обязан слышать каждое их слово.
Я подвинулась. Вжалась в подлокотник, освободила полстула. Она посмотрела на полстула, на меня, вздохнула тяжело и села. Трость прислонила к стене. Внучка — Настя — села на тот дальний стул. Достала телефон.
Зинаида Кузьминична устроилась. Расстегнула плащ. Достала из пакета бутылку воды, отпила. Потом оглядела очередь.
Вы все по записи?
Мужчина кивнул. Женщина с ребёнком сказала: «Да, на одиннадцать». Пожилая пара промолчала.
А я без записи. Мне только спросить. Одну минуту, не больше.
Я знала, что будет дальше. «Только спросить» — это двадцать минут. Это всегда двадцать минут. Потому что «только спросить» превращается в «ой, доктор, раз уж я здесь, посмотрите ещё вот это». Я видела это десятки раз в этом коридоре.
Вызвали первого — мужчину в куртке. Он встал, зашёл. Зинаида Кузьминична привстала.
Может, я за ним? Быстренько? Мне правда одну минуту.
Женщина с ребёнком покачала головой.
У нас запись. Мы тоже ждём.
Зинаида Кузьминична села обратно. Стукнула тростью по полу — негромко, но заметно.
Вот раньше молодые стариков уважали. А теперь — расселись, и никому дела нет.
Я сжала ремешок сумки. Промолчала. Настя в дальнем конце коридора чуть вжала голову в плечи.
Мужчина вышел через восемь минут. Вызвали следующую — женщину с ребёнком. Она зашла. Зинаида Кузьминична снова привстала, посмотрела на дверь, потом на нас.
Молодые все здоровые. Нечего место занимать. Я больная старуха, еле дошла, а они тут рассиживают.
Она сказала это громко. На весь коридор. Регистратор Людмила за стойкой подняла голову. Охранник Виталий у входа повернулся.
Я тоже больная, — сказала я. Тихо. Почти шёпотом.
Зинаида Кузьминична повернулась ко мне. Сверху вниз — хотя мы сидели рядом, она умудрялась смотреть сверху вниз.
Ты? Больная? — она окинула меня взглядом. С ног до головы. — Да ты посмотри на себя. Молодая, здоровая, ногти накрашены, — она кивнула на мои руки, — а туда же — больная. В наше время с такими ногтями в больницу не ходили. В наше время работали.
Я почувствовала, как щёки загорелись. Не от стыда — от несправедливости. Ногти накрашены, потому что это моя работа. Я крашу чужие ногти, чтобы оплатить таблетки, которые принимаю каждый день. Но я не стала этого говорить. Не смогла. Горло сжалось.
Пожилой мужчина из пары — тот, что с палочкой — чуть кивнул. Не зло, скорее рефлекторно. Его жена смотрела в стену. Настя сидела с телефоном и делала вид, что не слышит. Но я видела — уши красные.
Зинаида Кузьминична почувствовала поддержку и продолжила. Громче. Увереннее. Как на сцене.
Вот раньше к врачу ходили, когда правда болели. А теперь молодёжь от нечего делать записывается. Талоны занимают. А мы, старики, сидим в очереди, потому что им приспичило.
Женщина с ребёнком вышла из кабинета. Ребёнок хныкал, она несла его на руке. Прошла мимо, не глядя.
Вызвали пожилую пару. Они встали, пошли к двери — медленно, оба с палочками. Зинаида Кузьминична проводила их взглядом.
Вот видишь, — она повернулась ко мне. — Люди реально больные. А ты сидишь, молодая, красивая. Тебе-то что тут делать?
Она не спрашивала. Она утверждала. Мне здесь не место. Я молодая — значит, здоровая. У меня накрашены ногти — значит, не болею. Логика железная. Железная, как её трость.
Я сидела и молчала. Ремешок сумки впился в ладонь. В папке — анализы за четыре тысячи двести. В кармане — талон, которого я ждала три с половиной месяца. В крови — антитела, которые жрут мою щитовидку четвёртый год. Но снаружи — «молодая, здоровая, ногти накрашены».
Пожилая пара вышла из кабинета. Медсестра выглянула.
Следующая — Ермакова?
Это я. Моя фамилия. Мой талон. Одиннадцать двадцать.
Я встала.
И Зинаида Кузьминична встала. Быстро — быстрее, чем я ожидала от женщины с тростью. Шагнула к двери. Встала передо мной.
Пропусти, милая. Я старше. Мне хуже. Одну минуточку — и я освобожу.
Она стояла между мной и дверью. Трость в правой руке, левой придерживала плащ. Смотрела спокойно, уверенно. Она привыкла — так всегда срабатывало. Молодые уступали. Всегда.
Я стояла. Секунда. Две. Три.
Коридор смотрел. Регистратор Людмила. Охранник Виталий. Настя в наушниках, которые она уже сняла. Мужчина, который кивал Зинаиде, — он стоял у стены, ждал кого-то.
Я достала из кармана талон. Бумажный, с синей печатью. Развернула. Подняла — чтобы видели все.
Одиннадцать двадцать. Моя запись. Я ждала этот талон три с половиной месяца.
Голос не дрогнул. Я сама удивилась — думала, дрогнет.
Два раза приезжала — врач не принимал. Анализы сдала за свои деньги — четыре тысячи двести, — я достала из сумки папку, показала. — Потому что бесплатно — ещё два месяца ожидания.
Зинаида Кузьминична смотрела на талон. На папку. На меня.
У меня аутоиммунный тиреоидит. Четыре года. Вы его не видите, потому что он внутри. Но от этого он не перестаёт существовать. Я принимаю таблетки каждый день. Без этого приёма мне не продлят рецепт. Без рецепта я не куплю лекарство. Без лекарства через неделю я не встану с кровати.
Тишина. Даже лампы, кажется, перестали гудеть.
Я вас уважаю, — сказала я. — Правда. Вам семьдесят четыре, вам тяжело стоять, я это вижу. Но я не пущу вас без очереди. Потому что моё здоровье — тоже здоровье. Даже если мне двадцать восемь, а не семьдесят четыре.
Зинаида Кузьминична стояла. Трость в руке, пальцы белые от хватки. Лицо — не злое, нет. Растерянное. Она не привыкла. Не привыкла, что молодые отвечают. Не хамят — отвечают.
Я обошла её. Аккуратно, боком, чтобы не задеть. Взялась за ручку двери.
Баб, хватит, — тихий голос. Настя. Она стояла за Зинаидой Кузьминичной и держала её за локоть. Уши красные, глаза в пол. — Хватит. Пожалуйста.
Зинаида Кузьминична дёрнула локтем, но Настя не отпустила.
Я зашла в кабинет. Закрыла дверь.
Приём длился двенадцать минут. Врач — мужчина лет сорока, бородка, усталые глаза — посмотрел анализы, покачал головой.
ТТГ поплыл, — сказал он. — Дозировку увеличиваем. И УЗИ через месяц — проверим узел.
Узел. Новое слово. Год назад узла не было.
Он выписал рецепт. Новая дозировка, новые таблетки, новая сумма в месяц — две тысячи семьсот теперь. На четыреста больше. Четыреста рублей — один маникюр, который я не сделаю, одна клиентка, от которой откажусь, потому что в этот день поеду на УЗИ.
Спасибо, — сказала я.
Не пропадайте, — сказал врач. — С тиреоидитом шутить нельзя. Он молчит-молчит, а потом стреляет.
Молчит-молчит, а потом стреляет. Как я.
Я вышла из кабинета. Зинаида Кузьминична сидела на стуле. Ждала. Трость между колен, руки на набалдашнике. Настя рядом — телефон в руках, но экран тёмный.
Я прошла мимо. Настя подняла глаза.
Извините за бабушку, — сказала она. Тихо, одними губами почти.
Настя! — Зинаида Кузьминична стукнула тростью по полу.
Настя замолчала. Опустила глаза. Но я видела — ей было стыдно. Не за себя — за бабушку. И это, наверное, было тяжелее всего — стыдиться человека, которого любишь.
Мужчина, который кивал Зинаиде десять минут назад, стоял у стены. Когда я проходила мимо, он отвёл взгляд. Быстро, рефлекторно. Как будто не кивал.
Женщина с ребёнком — она уже одевала малыша у гардероба — чуть улыбнулась мне. Едва заметно. Одними уголками. Но я увидела.
Охранник Виталий стоял у входа. Я проходила мимо, и он сказал:
Девушка, вы забыли бахилы снять.
Я посмотрела вниз. Синие бахилы на ботинках. Я засмеялась — нервно, коротко, на выдохе. Сняла. Бросила в ведро.
Вышла на крыльцо. Март, холодно, ветер дёргает за куртку. Стояла и дышала. Руки мелко тряслись — не от тиреоидита, хотя от него тоже. От того, что впервые в жизни не промолчала. Не уступила. Не стала «хорошей девочкой», которая пропускает, извиняется, терпит.
В маршрутке домой села у окна. Прижалась виском к стеклу — холодное, приятно. Достала телефон. В заметках было написано: «Эндокринолог, 11:20, не забыть анализы». Не забыла. Анализы в папке, рецепт в кармане, новая дозировка — с завтрашнего дня.
За окном проезжали серые дома, мокрые деревья, люди на остановках. Обычный город, обычный день. Ничего не изменилось. Но что-то сдвинулось. Маленькое, внутри, на миллиметр. Как стрелка на весах, которая еле-еле двинулась — но двинулась.
Три с половиной месяца. Два пустых визита. Четыре тысячи двести за анализы. Двенадцать минут приёма. И одна фраза, которую я наконец сказала вслух: моё здоровье — тоже здоровье.
Надо было пропустить бабушку? Ей семьдесят четыре, с палочкой, ей тяжело ждать. Может, правда — одну минуту, и всё. Может, я пожадничала. Может, надо было промолчать, уступить, как всегда, и зайти после неё. Подумаешь — пять минут.
Или я правильно сделала?
***
Вам понравится: