Я закатываю с июня. Каждый год. Когда клубника пошла – варенье. Когда огурцы – засолка. Когда помидоры – и засолка, и сок, и лечо. Когда перец – аджика. Когда яблоки – компот и повидло. Когда капуста – квашу в десятилитровой кастрюле, той самой, маминой, эмалированной, с отбитым краем на крышке.
Мама умерла три года назад. Кастрюлю я забрала. И тетрадку с рецептами. Тетрадка – общая, в клетку, сорок восемь листов, обложка коричневая. Мамин почерк – мелкий, ровный, учительский. Она преподавала химию тридцать два года. Рецепты записывала как формулы: точные пропорции, температура, время. «Огурцы солёные: вода – 1 л, соль – 2 ст.л., чеснок – 4 зубчика, укроп – 3 зонтика, лист хрена – 1 шт., дубовый лист – 2 шт. Залить кипятком. Закатать. Перевернуть. Укрыть одеялом. 24 часа.»
Я следую рецептам точно. Ни грамма больше, ни грамма меньше. Двадцать три года – с тех пор как вышла замуж и переехала на дачу свекрови. Потом свекровь умерла, муж умер, дача осталась мне. Восемь соток в Заокском, Тульская область. Дом бревенчатый, участок ухоженный, погреб – глубокий, сухой, с полками в три ряда. В хороший год на полках стоит до ста двадцати банок. Трёхлитровые, литровые, пол-литровые. Компоты, соленья, варенья, лечо, аджика, грибы маринованные, кабачковая икра.
В этом году я закатала сто четырнадцать банок. Начала в июне, закончила в октябре. Пять месяцев. Каждые выходные – на даче. Я работаю бухгалтером в поликлинике, зарплата сорок одна тысяча. Электричка до Заокского – четыреста двенадцать рублей в одну сторону, восемьсот двадцать четыре туда-обратно. Каждую субботу утром еду, в воскресенье вечером обратно. Иногда беру пятницу за свой счёт.
Сто четырнадцать банок – это не хобби. Это еда на зиму. Я живу одна, пенсия будет нескоро, мне пятьдесят три. Зимой открываю банку огурцов – ужин. Банку лечо – к макаронам. Компот – вместо сока, который в магазине сто двадцать рублей за литр. Варенье – к чаю, к блинам, к каше. Аджику – к мясу, когда мясо есть. Грибы – на Новый год, на стол.
Сто четырнадцать банок – это мой бюджет на полгода. Если пересчитать: сахар – двадцать килограммов, четыре тысячи рублей. Соль – пять килограммов, триста рублей. Уксус – восемь бутылок, тысяча двести. Крышки – сто двадцать штук, две тысячи четыреста. Банки – есть свои, но двадцать новых докупила, тысяча шестьсот. Специи – укроп, хрен, чеснок – свои, с огорода. Перец горошком, лавровый лист – в магазине, рублей на восемьсот. Итого на расходники – около десяти тысяч. Плюс электрички, плюс время. Время не считаю. Время – это я стою в резиновых сапогах на грядке, выдёргиваю свёклу, несу в дом, мою, чищу, режу, варю, раскладываю, закатываю, переворачиваю, укрываю, жду. И потом – несу в погреб. Каждую банку – двумя руками. По деревянной лестнице, восемь ступенек вниз. Ставлю на полку. Ровно, этикеткой вперёд. Дата, содержимое. Мамин почерк – в тетрадке. Мой почерк – на банке.
Это мой ритуал. Моя связь с мамой. Мой способ пережить зиму. Не только физически – хотя и физически тоже, сорок одна тысяча в месяц – но и внутренне. Когда в январе за окном минус двадцать, и в квартире тихо, и никого нет, я открываю банку вишнёвого компота, наливаю в стакан, и он пахнет июлем. И мне легче.
В октябре позвонил брат. Андрей, старший, пятьдесят семь лет. Живёт в Москве, жена Тамара, дочь Кристина двадцать четыре года, сын Денис двадцать один. Андрей – менеджер в строительной компании, зарабатывает хорошо, точную цифру не знаю, но машина у него Тойота Камри, квартира трёхкомнатная в Бутово, Тамара не работает.
Андрей звонит редко. На Новый год, на мой день рождения, иногда – когда ему что-то нужно.
– Свет, привет. Слушай, мы тут хотели на дачу на выходные. Я, Томка, Кристинка с парнем, Денис. Пятеро. Отдохнуть, воздух, шашлыки. Ты не против?
Я не против. Конечно не против. Это мой брат. Единственный. После мамы – единственный родной человек. Мы не близки, нет. Он старше на четыре года, у него своя жизнь, своя семья. Но он – мой брат. И дача – общее наследство, хотя по документам она на мне. Так мама решила – она знала, что Андрей дачу продаст. А я – нет.
– Приезжайте, – сказала я. – Когда?
– В субботу утром. Уедем в воскресенье после обеда.
– Хорошо. Я приеду в пятницу, подготовлю.
В пятницу я взяла отгул. Поехала на дачу. Протопила дом – октябрь, ночью уже плюс пять. Помыла полы, застелила кровати, повесила свежие полотенца. Три комплекта: Андрей с Тамарой в спальне, Кристина с парнем в мансарде, Денис на диване в гостиной. Купила продукты: мясо на шашлык – два килограмма, две тысячи восемьсот. Картошку, лук, помидоры, зелень – тысяча триста. Хлеб, масло, сыр – шестьсот. Пиво для Андрея – его любимое, «Козел», шесть бутылок – семьсот двадцать. Вино для Тамары – красное, полусладкое – четыреста пятьдесят. Лимонад для детей – ну какие дети, двадцать четыре и двадцать один, но всё равно – триста. Чай, кофе, сахар, печенье. Итого на продукты – шесть тысяч семьсот.
Замариновала мясо. Приготовила салат. Накрыла стол на веранде. Достала из погреба огурцы, помидоры, лечо – на закуску. Поставила на стол. Красиво: банка огурцов, банка помидоров, банка лечо. Мамины рецепты, мои руки.
Суббота, десять утра. Приехали. Камри заехала во двор, из машины вывалились пятеро. Андрей – загорелый, с сединой, в хорошей куртке. Тамара – укладка, маникюр, белые кроссовки. Кристина – в наушниках, парень за ней – высокий, бородатый, имя Макс. Денис – в капюшоне, телефон в руке, глаза в экране.
– О, Светка! – Андрей обнял. – Хорошо-то как. Воздух!
Тамара поцеловала в щёку. Духи сладкие, тяжёлые. Кристина махнула рукой. Денис кивнул, не отрываясь от телефона.
– Есть хотите? – спросила я.
– Умираем, – сказал Андрей. – В пробке три часа стояли. Жрать хочу как волк.
Сели на веранде. Я подала салат, хлеб, масло. Достала огурцы – открыла банку, выложила на тарелку. Помидоры – открыла, выложила. Лечо – открыла, в миску.
Андрей захрустел огурцом.
– О, это мамины?
– Мамины рецепты. Мои руки.
– Вкусно, – сказал Андрей с набитым ртом. – Как в детстве.
Тамара попробовала помидор.
– Неплохо, – сказала она. – Только солоновато.
Солоновато. Две столовые ложки на литр. Как мама писала. Как мама делала сорок лет. Солоновато.
Я промолчала. Убрала посуду. Пошла разжигать мангал.
Шашлык жарил Андрей. Это его территория, я не лезу. Он жарит хорошо, надо признать. Мясо сочное, с корочкой, не пережаренное. Ели на веранде, долго, с пивом и вином. Кристина с Максом ушли гулять. Денис сидел в телефоне.
После шашлыка Тамара спросила:
– А десерт есть?
– Варенье, – сказала я. – Клубничное, вишнёвое, абрикосовое. И компот.
– Ты торт не купила?
Торт. Я не купила торт. Потому что торт стоит от восьмисот рублей, и я уже потратила шесть тысяч семьсот на продукты и восемьсот двадцать четыре на электричку.
– Нет, – сказала я. – Но варенье хорошее.
Тамара пожала плечами. Я принесла три банки варенья. Клубничное, вишнёвое, абрикосовое. Пол-литровые. Открыла все три. Поставила блины – напекла утром, двадцать штук.
Денис оторвался от телефона. Попробовал клубничное.
– О, норм.
Норм. Три килограмма клубники, полтора килограмма сахара, четыре часа варки в три приёма. Норм.
Кристина с Максом вернулись с прогулки. Кристина увидела варенье.
– Тёть Свет, а это что, самодельное?
– Да.
– Прикольно. Как в деревне.
Как в деревне. Я живу в однокомнатной квартире в Серпухове и работаю бухгалтером в поликлинике. Но для Кристины это – «как в деревне». Потому что самодельное. Потому что из банки. Потому что без упаковки из «Вкусвилла».
Ели варенье с блинами. Все три банки – за час. Полтора литра варенья. Я смотрела, как они намазывают на блины толстым слоем, и считала в голове: клубничное – три часа. Вишнёвое – четыре часа, потому что косточки вынимала. Абрикосовое – пять часов, потому что абрикосы в этом году жёсткие были, пришлось варить дольше. Двенадцать часов работы съели за час.
Вечером сидели у костра. Андрей рассказывал про работу, про новый проект, про ремонт в квартире – «знаешь, мы кухню переделали, гарнитур на заказ, триста восемьдесят тысяч, зато всё по уму». Триста восемьдесят тысяч. Мой годовой доход – четыреста девяносто две тысячи. До вычета налогов.
Я слушала, кивала, подкладывала дрова.
Тамара сказала:
– Свет, а у тебя баня работает?
– Работает. Протопить нужно часа два.
– Протопишь?
Я встала и пошла топить баню. Два часа. Дрова, розжиг, ведро воды на камни. Вернулась в одиннадцать вечера. Тамара и Кристина сходили в баню. Потом Андрей с Денисом. Потом Макс. Я в баню не пошла – устала.
Легла на раскладушке на кухне. Свою спальню отдала Андрею с Тамарой.
Утро воскресенья. Встала в шесть. Сварила кашу, нажарила яиц, нарезала хлеб. Заварила чай. Достала из погреба банку грибов – маслята, маринованные, августовский сбор. И ещё банку огурцов, и ещё банку помидоров.
Все проснулись к десяти. Сели завтракать. Грибы смели первыми. Андрей ел ложкой прямо из банки.
– Светка, ты гений. Грибы – огонь. Мама так же делала.
– Мама так же делала, – повторила я. – Потому что я делаю по её рецепту.
– Ну вот, – Андрей облизал ложку. – Традиция.
После завтрака Тамара сказала:
– Свет, а нам с собой можно? Огурцов, помидоров, грибов. И варенья, если осталось.
С собой. Они приехали на выходные. Я их кормила, поила, топила баню, спала на раскладушке. И теперь – с собой.
– Конечно, – сказала я. – Сейчас соберу.
Я спустилась в погреб. Стояла между полками и считала. Сто четырнадцать банок было в начале октября. За выходные открыла: огурцы – две банки. Помидоры – две. Лечо – одну. Варенье – три. Грибы – одну. Компот – две. Итого – одиннадцать банок за два дня. На пятерых. Сто три осталось.
Я набрала пакет: две банки огурцов, две помидоров, одну грибов, банку варенья клубничного, банку компота. Семь банок. Вынесла наверх. Поставила на стол.
Тамара заглянула в пакет.
– А побольше нельзя? Андрей грибы обожает. И Кристинке варенья.
Побольше. Я спустилась снова. Достала ещё банку грибов и банку варенья. Вынесла.
– И лечо, – сказала Тамара. – Лечо вкусное было. Две баночки, если можно.
Я спустилась. Достала две банки лечо. Вынесла.
Одиннадцать банок съели. Одиннадцать банок с собой. Двадцать две банки за два дня. Из ста четырнадцати. Осталось девяносто две.
– Спасибо, Свет, – Тамара убрала пакет в багажник. Два пакета. Тяжёлые, стекло звякало.
Они стали собираться. Загружали машину. Я мыла посуду. Завтрак, вчерашний ужин, шампуры, казан – Андрей вчера плов делал на ужин, мой рис, мои морковки с грядки, мясо – ладно, его мясо, осталось от шашлыка. Казан тяжёлый, чугунный, мыть – двадцать минут. Я мыла.
Без четверти три все были готовы. Машина загружена. Дети в машине. Тамара в белых кроссовках, ни пятнышка. Андрей подошёл ко мне.
– Светка, спасибо. Отдохнули – класс. Реально лучше любого отеля.
– Рада.
– Мы ещё приедем, ладно? Может, на ноябрьские.
– Приезжайте.
Он обнял. Сел в машину. Тамара помахала из окна. Камри завелась, выехала за калитку. Пыль осела.
Я стояла у крыльца. Тихо. Воскресенье, три часа, октябрь. Листья жёлтые, небо серое, воздух холодный. На веранде – грязный стол, крошки, пустые бутылки. В раковине – последняя партия посуды, не домыла. В погребе – девяносто две банки вместо ста четырнадцати.
И тут я увидела листок. На столе, под пустой бутылкой из-под пива. Бумага А4, сложена вдвое. Я развернула.
Почерк Тамары. Аккуратный, крупный, с завитушками.
Заголовок: «Свете – на заметку к следующему разу».
Я села на скамейку. Прочитала.
Первое: «Огурцы – посоли больше. Андрей любит солёные, а эти пресноватые.» Второе: «Помидоры – попробуй с базиликом, я видела рецепт в интернете, вкуснее получается.» Третье: «Варенье – сахара можно поменьше, сейчас все следят за здоровьем.» Четвёртое: «Грибы – уксуса многовато, горчат немного.» Пятое: «Лечо – перца добавь, а то просто помидорная каша.» Шестое: «Компот – разбавляй меньше, концентрация слабая.» Седьмое: «Попробуй аджику делать острее, Макс любит острое (Кристинин парень, может станет зятем, учитывай).» Восьмое: «Баню надо топить заранее, мы два часа ждали.» Девятое: «Матрас в мансарде продавленный, Кристинка жаловалась.» Десятое: «Если будем в ноябре – купи нормальный кофе, растворимый уже никто не пьёт.»
Десять пунктов. По моим заготовкам, моей бане, моему матрасу и моему кофе. Написано на моём столе, за моей едой, под крышей моего дома.
Я перечитала первый пункт. «Огурцы – посоли больше. Андрей любит солёные, а эти пресноватые.» Две столовые ложки на литр. Мамин рецепт. Сорок лет. Андрей ел эти огурцы в детстве и не жаловался. Двадцать лет ел у мамы и не жаловался. Вчера съел пол-банки – не жаловался. Но Тамара решила, что пресноватые.
Я перечитала седьмой пункт. «Макс любит острое (Кристинин парень, может станет зятем, учитывай).» Учитывай. Я должна учитывать вкусы парня Кристины, которого видела первый раз в жизни, который не сказал мне за два дня ни одного слова, кроме «здрасте» и «где тут туалет». Я должна делать для него отдельную аджику. На случай, если он станет зятем.
Я перечитала десятый пункт. «Купи нормальный кофе, растворимый уже никто не пьёт.» Я пью растворимый. Каждое утро. «Нескафе Голд», банка – четыреста тридцать рублей, хватает на месяц. Нормальный кофе – зёрна, кофемолка, турка или кофеварка. Кофемолка – две тысячи. Кофеварка – от пяти. Зёрна – от пятисот за пачку. Для Тамары, которая приезжает раз в год.
Я сидела с этим листком и считала. Не деньги. Время. Пять месяцев заготовок. Каждые выходные. Электричка туда, электричка обратно. Грядки, кастрюли, банки, крышки, кипяток, пар, мокрые руки, больная спина. Сто четырнадцать банок. И после этого – «посоли больше».
Я убрала листок в карман. Помыла посуду. Закрыла дом. Поехала в Серпухов.
Листок лежал на тумбочке неделю. Я смотрела на него каждый вечер. Перечитывала. Не могла понять – злиться или плакать. Злилась и плакала. Одновременно.
Через неделю позвонил Андрей.
– Светка, привет! Мы огурцы доели, обалденные. Томка говорит – ещё бы пару банок. Можешь передать? Денис на следующей неделе мимо Серпухова будет, заедет.
Передать. Денис заедет. Ещё пару банок. Тех самых, пресноватых. Которые «посоли больше». Обалденных.
– Андрей, – сказала я. – Я получила записку от Тамары.
– Какую записку?
– На столе оставила. Десять пунктов. Что мне исправить к вашему следующему приезду. Огурцы пресноватые, грибы горчат, варенье сладкое, лечо – помидорная каша, компот слабый.
Пауза. Четыре секунды.
– А, это Томка, – Андрей засмеялся. – Она же как лучше хочет. Конструктивная критика, знаешь.
– Знаю. Конструктивная критика моих заготовок, которые вы ели два дня и увезли одиннадцать банок с собой.
– Ну, она просто высказала мнение. Имеет право.
– Имеет. И я имею. Вот моё мнение: вы приехали на два дня. Я готовилась день. Потратила шесть тысяч семьсот на продукты, восемьсот двадцать четыре на электричку, спала на раскладушке в собственном доме, топила баню два часа, мыла посуду за пятерых. Вы съели одиннадцать банок моих заготовок и увезли ещё одиннадцать. Двадцать две банки. Это пять месяцев моей работы по выходным. И Тамара оставила мне рецензию на десять пунктов.
– Свет, ну не заводись.
– Я не завожусь. Я считаю. Двадцать две банки. Каждая – это грядка, урожай, кухня, четыре часа варки. Сто четырнадцать было – осталось девяносто две. Это мои запасы на зиму, Андрей. Я их не для развлечения делаю. Я их ем. Каждый день. Потому что на сорок одну тысячу в месяц не разгуляешься.
– Свет, мы же не знали, что тебе жалко.
– Мне не жалко. Мне – обидно. Разница. Жалко – это когда не хочешь отдавать. Обидно – это когда отдаёшь с радостью, а тебе в ответ пишут «посоли больше». Я эти огурцы солю по маминому рецепту. Двадцать три года. Мама солила сорок лет. Бабушка – до неё. Три поколения. Две столовые ложки на литр. И Тамара, которая в жизни не закатала ни одной банки, пишет мне – «посоли больше».
– Свет, она не имела в виду…
– Она имела в виду именно это. Она написала десять пунктов. Десять вещей, которые в моём доме и в моих заготовках – плохо. Не «спасибо, Света». Не «было вкусно». Не «давай мы в следующий раз привезём продукты». А – «к следующему разу исправь».
Андрей молчал. Я слышала, как он дышит.
– И вот ещё, – я продолжила. – Седьмой пункт. «Попробуй аджику делать острее, Макс любит острое. Кристинин парень, может станет зятем, учитывай». Я должна менять бабушкин рецепт аджики для парня твоей дочери, которого я видела первый раз в жизни. Учитывать. На всякий случай. Вдруг станет зятем. А если не станет – мне что, обратно переделывать?
Андрей хмыкнул. Нервно.
– Ладно, – сказал он. – Я понял. Томка перегнула. Я поговорю.
– Поговори. И ещё – огурцы я не передам.
– Почему?
– Потому что они пресноватые. Зачем вам пресноватые огурцы.
Я повесила трубку. Руки не тряслись. Голос не дрожал. Внутри было пусто. Не легко – пусто. Как банка, из которой всё съели.
Вечером достала мамину тетрадку. Открыла на странице с огурцами. «Вода – 1 л, соль – 2 ст.л.» Мамин почерк. Ровный. Точный. Правильный.
Я закрыла тетрадку. Убрала в ящик. Заварила чай. Растворимый кофе стоял на полке, но я выбрала чай. К чаю открыла варенье. Вишнёвое. Из своих вишен, с дачи. Густое, тёмное, с целыми ягодами. Косточки вынимала четыре часа.
По Тамариной рецензии – сахара многовато. По-моему – в самый раз.
Прошло три недели. Андрей звонил один раз – коротко, по делу, спросил про документы на дачу, кадастровый номер. Про записку не вспоминал. Тамара не звонила. Кристина не звонила. Денис не заезжал.
На ноябрьские они не приехали. Я была на даче одна. Закрыла воду, слила бойлер, утеплила трубы. Спустилась в погреб. Девяносто две банки стояли на полках. Ровно, этикеткой вперёд. Дата, содержимое, мой почерк.
Записку Тамары я приколола кнопкой к стене погреба. Между полкой с огурцами и полкой с лечо. Не из злости. Из честности. Чтобы помнить. Чтобы в следующий раз, когда Андрей позвонит и скажет «Светка, мы к тебе на выходные», я посмотрела на эту записку и решила: хочу или нет.
Пока – не хочу.
Мама делала две столовые ложки на литр. Я делаю две столовые ложки на литр. И так будет.
Перегнула я, когда отказала в огурцах и высказала всё? Или они сами напросились, когда съели мои заготовки на полгода и оставили рецензию?
***
Вам будет интересно: