Пятьдесят лет мне исполнялось один раз. Я готовилась два месяца. Не потому что люблю праздники – не особо люблю, если честно. Но пятьдесят – это пятьдесят. Половина века. Хочешь не хочешь, а отметить надо. Для себя. Для мужа. Для дочки. Для мамы, которая семьдесят четыре и каждый мой день рождения плачет и говорит: «Как же быстро, Наташенька, как же быстро».
Ресторан бронировала в августе, юбилей – в ноябре. Три месяца. Обзвонила двенадцать мест, выбрала «Оливию» на Пятницкой. Зал на тридцать человек, отдельный вход, свой гардероб. Меню составляли с шефом лично – я приезжала дважды, пробовала, корректировала. Убрала грибы, потому что у Серёжиного брата аллергия. Убрала острое, потому что маме нельзя. Добавила детское меню – трое детей среди гостей, включая нашу Алису, ей восемь. Рыбу поставила двух видов, потому что тётя Люда не ест красную, только белую. Баранину – отдельным блюдом, для Серёжиного отца, он любит.
Банкетное меню на тридцать человек. Двести восемнадцать тысяч рублей. Мы с Серёжей откладывали полгода. Он – инженер, я – преподаватель музыки в детской школе искусств. Не олигархи. Двести восемнадцать тысяч – это четыре моих зарплаты. Или два его. Или один семейный отпуск, от которого мы отказались.
Торт заказывала отдельно. У Марины, она печёт на дому, лучший торт в Москве, я считаю. Три яруса, крем-чиз, внутри – вишня и тёмный шоколад. Двенадцать тысяч. Я выбирала начинку три недели, ездила на дегустацию, мучила Марину вопросами. Она терпела. Я ей благодарна.
Платье. Восемь магазинов. Два онлайн-заказа, оба вернула. В итоге нашла в «Снежной Королеве» – тёмно-синее, с рукавами, ниже колена. Семь тысяч двести. Туфли к нему – четыре тысячи. Серёжа сказал: «Ты красивая». Алиса сказала: «Мам, ты как принцесса, только старая». Восемь лет – честный возраст.
Пригласительные я не делала, обзванивала лично. Тридцать человек: мои родственники, Серёжины, друзья, коллеги. Каждому – звонок, подтверждение, уточнение аллергий и предпочтений. Двадцать семь из тридцати – подтвердили сразу. Двое – позже. Один – Серёжина мама, Галина Павловна.
Галину Павловну я позвала первой. Потому что она – свекровь. Потому что мы женаты двенадцать лет. Потому что она – бабушка Алисы. Потому что так надо.
Мы не враги. Это важно сказать сразу. Галина Павловна не кричит, не скандалит, не хлопает дверьми. Она – тихая. Вежливая. Интеллигентная. Бывший завуч, тридцать один год в школе. Говорит ровным голосом, улыбается сдержанно, руки складывает на коленях. Никогда не повышает тон. Никогда.
Она просто считает, что я не умею готовить. Двенадцать лет.
Не говорит это прямо. Никогда не скажет: «Наташа, ты плохо готовишь». Она скажет: «Интересный вкус. Необычно. Я бы, конечно, сделала по-другому, но у каждого свой подход». Или: «Серёженька, ты точно наелся? Может, тебе собрать с собой? Я вчера котлеты делала, твои любимые». Или – моё любимое – повернётся к Алисе и спросит: «Алисочка, а мама часто готовит или вы больше заказываете?»
Алиса, к счастью, отвечает честно: «Мама готовит каждый день, бабушка». И Галина Павловна кивает с таким лицом, как будто ей сказали, что кошка научилась водить машину. Удивительно, но страшно.
За двенадцать лет я готовила для Галины Павловны бессчётное количество раз. Воскресные обеды, праздники, дни рождения, просто в гости. Я запомнила всё, что она не ела: мой плов – «суховат, Наташа, ты в следующий раз побольше воды добавь». Мои голубцы – «капуста жестковата, но ничего, бывает». Мой борщ – «не совсем борщ, скорее свекольный суп, но тоже вкусно, наверное». Мой наполеон – «крем хороший, а тесто магазинное?». Тесто было домашнее. Я раскатывала его четыре часа.
Серёжа говорит: не обращай внимания, у неё характер. Серёжа хороший муж. Он ест всё, что я готовлю, и хвалит. Искренне. Я знаю, когда он врёт – он начинает быстро жевать и смотреть в тарелку. Когда вкусно – жуёт медленно и закрывает глаза. Мой борщ он ест с закрытыми глазами.
Но Серёжа – мамин сын. И когда мама говорит – он молчит. Не спорит. Не защищает. Просто – молчит. Потому что ему сорок один год, а маме шестьдесят девять, и она его вырастила одна, без мужа, на учительскую зарплату, и он ей обязан, и он это знает, и я это знаю. И я двенадцать лет молчу тоже.
Итак. Юбилей. Ноябрь. Ресторан «Оливия». Тридцать человек. Двести восемнадцать тысяч. Два месяца подготовки. Торт за двенадцать тысяч. Платье. Туфли. Цветы на столы – девять тысяч. Диджей – пятнадцать тысяч. Фотограф – двадцать тысяч.
Галина Павловна приехала за пять минут до начала. Серёжа встречал гостей у входа. Я стояла в зале, проверяла рассадку. Услышала шаги. Обернулась.
Галина Павловна. Бежевое пальто, брошь, причёска из парикмахерской. В правой руке – сумочка. В левой – пакет. В пакете – контейнер. Большой, прямоугольный, литра на полтора. С синей крышкой.
Я посмотрела на контейнер. Потом на Галину Павловну. Потом снова на контейнер.
– Наташенька, с юбилеем, – она поцеловала меня в щёку. Духи – «Шанель номер пять», всегда одни и те же. – Вот, я принесла с собой. Мне врач запретил есть непонятно что. Желудок, ты же знаешь.
Непонятно что. Банкетное меню ресторана «Оливия», которое я составляла с шефом два месяца, которое я корректировала четыре раза, из которого убрала грибы, острое и красную рыбу, чтобы всем было можно, – это «непонятно что».
– Мне нужен только чистый стол и вилка, – Галина Павловна улыбалась. – Я себе всё взяла. Курочка паровая, рис, овощи. Как врач прописал.
Врач. Я знаю Галину Павловну двенадцать лет. Она не ходит к гастроэнтерологу. У неё нет проблем с желудком. Она ест всё – я видела. На своём дне рождения в мае она ела шашлык, хачапури, салат с майонезом и торт с масляным кремом. С аппетитом. Без последствий. «Врач запретил» – это не про врача. Это про меня.
Серёжа стоял рядом. Он видел контейнер. Он видел моё лицо. Он молчал.
– Мам, – сказал он, – тут ресторан. Тут меню. Наташа специально…
– Серёженька, я же объяснила. Врач сказал – никакой ресторанной еды. Мне шестьдесят девять лет, я должна следить за здоровьем. Ты же не хочешь, чтобы маме стало плохо на празднике?
Серёжа замолчал. Вот так. «Ты же не хочешь, чтобы маме стало плохо». Аргумент, который невозможно крыть. Козырной туз. Вытаскивается в любой ситуации, бьёт любую карту.
Я взяла контейнер. Отнесла на кухню ресторана. Попросила официанта: «Пожалуйста, разогрейте и подайте на тарелке, когда будет горячее». Официант посмотрел на меня. Я видела в его глазах вопрос. Банкет за двести восемнадцать тысяч, и кто-то принёс свою еду.
– Пожалуйста, – повторила я.
Он кивнул. Забрал контейнер.
Гости рассаживались. Тридцать человек. Мама плакала – «как же быстро, Наташенька». Папа пожимал руки. Алиса крутилась в новом платье. Серёжин брат пришёл с женой. Коллеги подарили цветы. Подруга Ленка обняла так, что я чуть не заплакала.
Первый тост – Серёжа. Говорил красиво, долго, про любовь, про семью, про то, как мне повезло с ним. Шутка. Все смеялись. Я тоже.
Подали закуски. Рулеты из баклажанов, тартар из тунца, брускетты. Я видела, как Галина Павловна сидит перед пустой тарелкой. Закуски не тронула. Руки на коленях. Улыбается.
Тётя Люда, моя, наклонилась к ней:
– Галина Павловна, вы не едите?
– Нет, мне нельзя. Врач запретил ресторанную еду. У меня свой обед с собой, мне потом подадут.
Тётя Люда посмотрела на меня через стол. Я видела её взгляд. Она всё поняла. Тётя Люда – хирург, тридцать лет стажа. Она знает, как выглядят люди, которым «врач запретил». И как выглядят люди, которые врут.
Подали горячее. Филе говядины, запечённые овощи, два вида рыбы – сибас и судак. Тот самый судак, который я включила специально для тёти Люды. Официант вынес тарелку Галине Павловне отдельно. Паровая курица, рис, варёная морковь. На ресторанной тарелке, с ресторанной салфеткой. Смотрелось как больничная диета рядом с банкетным столом.
Гости заметили. Конечно заметили. Тридцать человек – и у одного на тарелке еда из контейнера.
Серёжин брат Андрей спросил:
– Мам, ты чего? Болеешь?
– Нет, Андрюша. Просто мне врач рекомендовал быть осторожнее с питанием. Возраст, знаешь ли.
– Мам, тут ресторан.
– Андрюша, я тебя не спрашиваю, что тебе есть. Не спрашивай меня.
Андрей пожал плечами. Его жена Катя посмотрела на меня с сочувствием. Она знает. Она восемь лет невестка Галины Павловны. Она тоже «не умеет готовить».
Я сидела и улыбалась. Платье тёмно-синее, туфли четыре тысячи, улыбка – бесплатно. Внутри – камень. Тяжёлый, в районе солнечного сплетения. Я репетировала этот вечер. Два месяца. Я представляла, как все сядут за стол, как попробуют еду, которую я выбирала, как скажут – вкусно. Как Галина Павловна попробует судака и кивнёт. Хотя бы кивнёт.
Но Галина Павловна ела свою курицу. Аккуратно, вилкой и ножом. Рис – зёрнышко к зёрнышку. Морковь – кружочками. Идеальная тарелка. Идеальная осанка. Идеальное унижение.
Подруга Ленка наклонилась ко мне:
– Это что было?
– Свекровь.
– Она с собой еду принесла?
– Да.
– На твой юбилей? В ресторан?
– Да.
Ленка открыла рот. Закрыла. Выпила вино.
Торт вынесли в девять. Три яруса, свечи, «Happy Birthday». Марина постаралась – он был идеален. Белый, с живыми цветами, внутри – вишня и шоколад. Алиса кричала: «Мама, задувай!» Я задула. Все хлопали.
Официант начал резать. Разнёс тарелки. Галина Павловна подняла руку:
– Мне не надо, спасибо. Мне сладкое нельзя.
Тишина. Две секунды. Потом мама – моя мама – сказала:
– Галина Павловна, это торт. Наташин торт. На Наташин юбилей.
– Я понимаю, Валентина Сергеевна. Но здоровье важнее. Вы же не хотите, чтобы мне стало плохо?
Мама замолчала. Вот он – козырной туз. Второй раз за вечер.
Я ела торт. Вишня и шоколад. Марина постаралась. Было вкусно. Но я не чувствовала вкуса.
Вечер закончился в одиннадцать. Гости расходились, обнимались, говорили – «чудесный праздник, Наташа, всё было прекрасно». Тётя Люда задержала мою руку и сказала тихо: «Держись, девочка». Она поняла. Она всегда понимает.
Серёжа вызвал маме такси. Галина Павловна надела пальто, взяла пустой контейнер – помыла его в ресторанной раковине, я видела – и подошла ко мне.
– Наташенька, спасибо за прекрасный вечер. Ресторан хороший, зал красивый. Ты молодец, что организовала.
Ресторан хороший. Зал красивый. Организовала. Ни слова про еду. Ни слова про торт. Ни слова про два месяца подготовки. «Организовала» – как будто я секретарь, а не именинница.
– Спасибо, Галина Павловна, – сказала я.
– И знаешь, на будущее – если будешь снова банкет заказывать, предупреди меня заранее. Я тогда побольше возьму. А то сегодня только курицу взяла, мне к десяти уже есть хотелось.
Ей есть хотелось. Она сидела за столом, на котором было шесть закусок, два горячих, три салата, рыба, мясо, овощи, хлеб, десерт – и ей есть хотелось. Потому что она ничего не ела. Принципиально. Демонстративно. При тридцати людях.
И она просит меня предупреждать заранее. Чтобы она взяла побольше. Своей еды. На мой праздник.
Такси приехало. Галина Павловна села, помахала. Уехала.
Серёжа стоял рядом. Я повернулась к нему.
– Серёж.
– Я знаю, – сказал он.
– Ты знаешь – и что?
– Наташ, это мама. Она такая. Она не со зла.
– Она привезла контейнер с курицей на мой юбилей. В ресторан. При тридцати гостях. И сказала, что ей врач запретил есть «непонятно что». «Непонятно что» – это меню, которое я два месяца составляла. Это банкет за двести восемнадцать тысяч. Это торт, который я три недели выбирала. Она отказалась от торта, Серёж. От моего юбилейного торта. При моей маме.
– Я поговорю с ней.
– Ты говоришь это двенадцать лет. Двенадцать лет, Серёж. Ты ни разу не поговорил.
Он молчал. Смотрел в пол. Я видела, как ему тяжело. Мне тоже.
Мы ехали домой молча. Алиса спала на заднем сиденье. Платье тёмно-синее, туфли жмут, камень в солнечном сплетении никуда не делся.
Дома я сняла платье. Повесила в шкаф. Надела пижаму. Легла.
Серёжа лёг рядом.
– Наташ, с юбилеем, – сказал он тихо.
Я отвернулась к стене.
На следующий день я позвонила Галине Павловне. Сама. Серёжа был на работе. Алиса – в школе. Я сидела на кухне, пила кофе, смотрела в окно.
Она взяла после третьего гудка.
– Наташенька, доброе утро.
– Галина Павловна, я хочу поговорить. Про вчера.
– Про что именно?
– Про контейнер.
Пауза. Две секунды.
– Наташенька, я уже объяснила. Мне врач…
– Галина Павловна, у вас нет врача-гастроэнтеролога. В мае на вашем дне рождения вы ели шашлык, хачапури и торт с масляным кремом. В июле на даче вы ели мой плов и просили добавки. В сентябре мы ходили в ресторан на ваш и Серёжин день – вы заказали стейк с кровью и тирамису.
Пауза. Пять секунд.
– У меня с тех пор ситуация изменилась.
– За два месяца?
– Наташа, я не обязана отчитываться.
– Не обязаны. Но я обязана сказать вот что. Вчера вы привезли контейнер с едой на мой юбилей. Вы сели за стол с тридцатью людьми и отказались от всего, что я готовила два месяца. Вы отказались от торта. При моей маме. При моих друзьях. При моей дочери. Вы достали свою курицу и свой рис и ели их на ресторанной тарелке. Вы сделали это не потому что вам нельзя. Вы сделали это потому что вы считаете, что я не умею выбирать еду. Как не умею готовить. Как не умею вести хозяйство. Как не умею быть женой вашего сына. Двенадцать лет вы мне это говорите. Не словами – вот этим. Контейнерами, комментариями, вздохами, «я бы сделала по-другому». И я двенадцать лет молчу.
– Наташа…
– Я не закончила. Вчера был мой день рождения. Мне пятьдесят лет. Один раз в жизни. Я хотела один вечер, когда всё будет идеально. Я работала два месяца. Я потратила деньги, которые мы с Серёжей полгода откладывали. И вы пришли с контейнером. И весь вечер – весь мой вечер – я думала не о том, как мне хорошо, а о том, почему моя свекровь сидит перед пустой тарелкой.
– Я не хотела испортить.
– Но испортили. Все видели. Все заметили. Моя мама заметила. Тётя Люда заметила. Подруга Лена заметила. Официант заметил. Тридцать человек видели, как вы отказались есть на моём юбилее. И каждый из них подумал одно из двух: либо вы больны, либо вам еда не подходит. Вы не больны. Значит – еда не подходит. Еда, которую я выбирала.
Тишина. Я слышала, как Галина Павловна дышит. Ровно, спокойно. Завуч. Тридцать один год в школе. Её сложно выбить из равновесия.
– Наташа, ты преувеличиваешь. Никто не обратил внимания.
– Обратили. Все обратили. Потому что это невозможно не заметить – одна тарелка с больничной курицей среди банкетных блюд. Это как прийти на свадьбу в чёрном. Формально – можно. Фактически – заявление.
– Я не делала заявление.
– Делали, Галина Павловна. Двенадцать лет делаете. И я двенадцать лет делаю вид, что не замечаю. Но вчера – вчера был мой юбилей. И вчера я заметила.
Я замолчала. Ждала.
Галина Павловна помолчала. Потом сказала:
– Я думала, что поступаю правильно. Мне действительно было неловко есть незнакомую еду.
– Это не незнакомая еда. Это ресторан. Профессиональный шеф-повар. Санитарные нормы. Меню, которое я составляла с учётом всех аллергий и ограничений. Я даже вашу любимую рыбу не забыла – судак, запечённый, без специй. Как вы любите. Но вы не попробовали. Потому что я выбирала.
– Наташа, это уже обидно.
– Мне тоже обидно, Галина Павловна. Мне двенадцать лет обидно.
Она повесила трубку. Не попрощавшись. Первый раз за двенадцать лет – без «до свидания, Наташенька».
Серёжа вечером спросил:
– Ты маме звонила?
– Да.
– Она мне жаловалась. Говорит – ты её обвинила.
– Я сказала правду.
– Наташ, она плакала.
– Серёж, я тоже плакала. Вчера, в ресторанном туалете, между горячим и тортом. Пять минут. Потом умылась, поправила тушь и вышла улыбаться. Потому что юбилей. Потому что гости. Потому что нельзя портить.
Серёжа сел рядом. Взял за руку.
– Она не со зла.
– Серёж, прекрати. Она приехала с контейнером. На мой юбилей. Это – со зла. Тихого, аккуратного, интеллигентного зла. С улыбкой и бежевым пальто.
Он молчал. Долго. Потом сказал:
– Я поговорю с ней.
– Поговори. Но на этот раз – по-настоящему. Не «мамочка, Наташа расстроилась». А «мама, ты была неправа».
Он кивнул. Не знаю, поговорил ли.
Прошло два месяца. Галина Павловна приходила на Новый год. Без контейнера. Ела оливье, мою селёдку под шубой, мой холодец. Молча. Не хвалила, но ела. Каждое блюдо. Вилкой и ножом. Идеальная осанка.
Когда я подала торт – мой, домашний, медовик, двенадцать коржей – она взяла кусок. Попробовала. Посмотрела на меня. И сказала:
– Сладковато.
Одно слово. Тихо. С улыбкой.
Серёжа сидел рядом. Молчал.
Алиса сказала:
– Бабушка, это самый вкусный торт на свете.
Галина Павловна погладила её по голове:
– Конечно, Алисочка. Конечно.
Контейнер она больше не привозит. Но «сладковато» – осталось. Всегда что-то остаётся. Маленькое. Тихое. С улыбкой и бежевым пальто.
Я перегнула, когда позвонила на следующий день и высказала всё? Или она сама напросилась, когда привезла контейнер с курицей на мой пятидесятый день рождения?
***
Вас заинтересует: