Я написала жалобу во вторник. Электронно, через Госуслуги, в Роспотребнадзор. Всё по форме: адрес, время нарушения, характер шума, просьба провести проверку.
Шум был каждую ночь. С одиннадцати до двух, иногда до трёх. Топот, голоса, иногда – грохот, как будто что-то падает. Каждую ночь, две недели подряд. Я живу на третьем этаже, они – на четвёртом. Квартира прямо над моей.
Я не знала, кто там живёт. Мы переехали полгода назад, из Тулы, после развода. Я, сын Ваня – девять лет. Однушка в Медведкове, аренда двадцать три тысячи в месяц. Соседей видела мельком: женщина лет сорока, иногда – мужчина, иногда – ребёнок, мальчик, лет пять-шесть. Не здоровались. Москва – здесь не здороваются.
Первую неделю я терпела. Думала – ремонт. Или гости. Или что-то временное. Но шум не прекращался. Каждую ночь. Топот, голоса, грохот. Ваня просыпался, приходил ко мне: «Мам, они опять». Я говорила: «Спи, это соседи, скоро закончат». Не заканчивали.
На десятый день я поднялась на четвёртый этаж. Позвонила в дверь. Одиннадцать вечера, шум только начался.
Открыл мужчина. Высокий, худой, небритый. Глаза – красные, воспалённые. Запах – не алкоголь, что-то другое. Лекарства, может. Или просто усталость.
– Да? – голос хриплый.
– Здравствуйте. Я снизу, из квартиры сорок один. Вы не могли бы потише? Ночь, ребёнок не спит.
Он смотрел на меня. Две секунды, три. Потом сказал:
– Хорошо. Извините.
И закрыл дверь.
В ту ночь было тише. Но на следующую – снова. Топот, голоса, грохот. Я снова поднялась. Снова позвонила. На этот раз открыла женщина. Та самая, которую я видела мельком. Лицо – серое, под глазами – круги. Волосы – собраны кое-как, выбиваются пряди.
– Простите, – сказала она сразу. – Мы стараемся. Правда стараемся.
– Каждую ночь, – сказала я. – Две недели. Мой сын не высыпается. Я не высыпаюсь. Я работаю, мне в семь вставать.
– Я понимаю. Простите. Мы постараемся.
Она закрыла дверь. Мягко, без грохота. Но глаза у неё были – как у человека, который давно не спал. Не как у человека, который устроил вечеринку.
Я вернулась к себе. Легла. В час ночи – снова. Топот. Голоса. Детский голос – громкий, странный, не слова, а звуки. Мычание. Крик. Потом – грохот.
Я лежала и слушала. И злилась. Две недели. Каждую ночь. Я просила. Дважды. Они обещали. И ничего.
Во вторник я написала жалобу. Потому что устала. Потому что Ваня засыпает на уроках. Потому что я – на работе, в офисе, восемь часов, а потом – дом, уроки, ужин, и ночью – шум. Я не железная. Я написала жалобу.
В пятницу, около семи вечера, в дверь позвонили. Я открыла.
Женщина с четвёртого этажа. Та самая. Глаза – красные. Не воспалённые, как у мужчины. Красные от слёз. Она плакала. Недавно. Может, только что.
– Здравствуйте, – сказала она. Голос – тихий, сиплый. – Можно поговорить?
Я впустила её. Провела на кухню. Ваня был в комнате, делал уроки. Я закрыла дверь.
– Чай? – спросила я.
– Нет. Спасибо. Я ненадолго.
Она села. Руки – на столе, пальцы переплетены. Кольцо обручальное, тонкое, золотое. Ногти – короткие, обломанные.
– Нам пришла жалоба, – сказала она. – Из Роспотребнадзора. Проверка будет.
Я молчала. Не знала, что сказать. Я написала жалобу. Имела право. Шум был. Каждую ночь.
– Я не знаю, кто написал, – продолжила она. – Но я думаю – вы. Потому что вы приходили. Дважды.
– Да, – сказала я. – Я.
Она кивнула. Не удивилась.
– Я хочу объяснить, – сказала она. – Не оправдаться. Объяснить. Чтобы вы знали.
Я ждала.
Она заговорила – тихо, медленно, как будто каждое слово давалось с трудом.
– У нас сын. Тимофей. Ему шесть лет. У него аутизм. Тяжёлая форма. Он не говорит. Совсем. Только звуки. Мычит, кричит. Иногда – бьётся головой об стену. Иногда – бросает вещи. Это называется «мелтдаун». Сенсорная перегрузка. Он не контролирует.
Она остановилась. Вдохнула. Выдохнула.
– Днём он в центре. Коррекционный. С девяти до четырёх. Там – занятия, терапия, специалисты. Он устаёт. Перегружается. Держится весь день. А ночью – отпускает. И начинается. Каждую ночь. Уже три года. Каждую ночь.
Три года. Каждую ночь. Я злилась две недели. Они живут так три года.
– Мы пробовали всё, – продолжала она. – Лекарства – от них он как овощ, врач сказал, нельзя долго. Утяжелённое одеяло – помогает иногда, не всегда. Шумоизоляцию – сделали в его комнате, потратили сто восемьдесят тысяч, но он выходит в коридор, в кухню, везде. Мы не можем его запереть. Он – ребёнок. Наш ребёнок.
Она смотрела на меня. Глаза – красные, влажные, но не плакала. Держалась.
– Муж не спит уже год. Почти. Он дежурит ночами, чтобы Тимофей не ударился, не упал, не разбил что-нибудь. Я сплю с берушами, когда могу. Чтобы хоть кто-то из нас был в состоянии работать. Я – бухгалтер. На удалёнке. Потому что в офис – не могу. Тимофея не с кем оставить после четырёх. Центр закрывается.
Она замолчала. Я сидела и молчала тоже.
– Я понимаю, – сказала она. – Вы имеете право. Шум есть. Каждую ночь. Ваш ребёнок не спит. Вы не спите. Это – нарушение. По закону. Я не спорю. Но я хочу, чтобы вы знали – мы не можем прекратить. Физически не можем. Тимофей – не телевизор. Его не выключишь. Его не успокоишь. Он успокаивается сам, когда устанет. В два часа, в три, иногда в четыре. Мы ждём. Каждую ночь ждём, пока он устанет.
Она достала из кармана фотографию. Маленькую, три на четыре. Мальчик. Светлые волосы, большие глаза, смотрит мимо камеры. Не улыбается. Не грустит. Просто – смотрит. В сторону.
– Это Тимофей, – сказала она. – Ему шесть. Он никогда не скажет «мама». Никогда не пойдёт в обычную школу. Никогда не будет жить один. Он будет с нами. Всегда. Пока мы живы. А потом – не знаю. Интернат, наверное. Если доживём до этого.
Она убрала фотографию. Я смотрела на стол. На свои руки. На чашку, из которой не пила.
– Если проверка придёт – нас оштрафуют, – сказала она. – Или выпишут предписание. Мы не сможем выполнить. И тогда – ещё штраф. И ещё. Мы не можем переехать – нет денег. Мы не можем сделать больше шумоизоляции – нет денег. Мы тратим всё на Тимофея. Центр – тридцать тысяч в месяц. Терапия – пятнадцать. Лекарства – восемь. Специальное питание – он не ест обычную еду, только определённые текстуры. Это наша жизнь. Вся. Целиком.
Она встала.
– Я не прошу вас забрать жалобу. Вы имеете право. Я просто хотела, чтобы вы знали. Что это за шум. Откуда он. Почему. Теперь – знаете.
Она пошла к двери. Я сидела. Не двигалась.
– Подождите, – сказала я.
Она остановилась.
Я не знала, что сказать. Я написала жалобу. Имела право. Закон на моей стороне. Шум после одиннадцати – нарушение. Мой сын не высыпается. Я не высыпаюсь. Всё правильно. Всё по закону.
Но.
Эта женщина. Три года. Каждую ночь. Муж не спит год. Ребёнок никогда не скажет «мама». Сто восемьдесят тысяч на шумоизоляцию, которая не помогает. Тридцать тысяч на центр. Пятнадцать на терапию. И моя жалоба – штраф, предписание, ещё штраф.
– Как вас зовут? – спросила я.
– Наталья.
– Наташа?
– Можно Наташа.
– Меня тоже. Наташа.
Она слабо улыбнулась. Первый раз за весь разговор.
– Я заберу жалобу, – сказала я. – Напишу, что ошиблась. Что шума нет.
Она смотрела на меня. Глаза – снова влажные.
– Не надо врать из-за нас.
– Это не враньё. Это – выбор. Я выбираю не жаловаться.
– А ваш сын? Он же не спит.
Мой сын. Ваня. Девять лет. Засыпает на уроках. Говорит: «Мам, они опять». Я злилась за него. За себя. За наш сон.
Но её сын – никогда не скажет «мама».
– Куплю беруши, – сказала я. – Переставлю Ванину кровать к другой стене. Разберёмся.
Наталья стояла у двери. Молчала. Потом сказала – тихо, почти шёпотом:
– Спасибо.
И вышла.
Я сидела на кухне. Долго. Чай остыл. За стеной Ваня бубнил таблицу умножения. Восемью семь – пятьдесят шесть. Восемью восемь – шестьдесят четыре.
Шестьдесят четыре.
На следующий день я написала в Роспотребнадзор. Отзыв жалобы. «Прошу считать моё обращение ошибочным. Нарушений нет. Претензий к соседям не имею».
Ответ пришёл через три дня. «Ваше обращение отозвано. Проверка отменена».
Вечером я поднялась на четвёртый этаж. Позвонила. Открыла Наталья. Глаза – всё ещё красные. Но другие. Не от слёз – от недосыпа. Обычные её глаза.
– Отменили, – сказала я. – Проверки не будет.
Она выдохнула. Прислонилась к дверному косяку.
– Спасибо, – сказала она. – Я не знаю, как…
– Не надо, – сказала я. – Я зайду как-нибудь. Чай попьём.
Она кивнула. Улыбнулась – слабо, устало.
Из глубины квартиры донёсся звук. Мычание. Потом – топот. Маленькие ноги по полу.
– Тимофей проснулся, – сказала Наталья. – Мне надо.
– Идите. Я зайду.
Она закрыла дверь. Мягко, без грохота.
Я спустилась к себе. Ваня сидел на кухне, ел яблоко.
– Мам, там наверху опять, – сказал он.
– Я знаю, – сказала я. – Там мальчик. Он болеет. Ему тяжело. Он не может тихо.
Ваня посмотрел на меня.
– Как болеет?
– По-особенному. Он не говорит. И ночью ему плохо, и он шумит, потому что не может иначе.
Ваня думал. Долго, для девятилетнего.
– А мы можем помочь? – спросил он.
– Можем не жаловаться, – сказала я. – Это уже помощь.
– А ещё?
Я не знала. Ещё – что? Деньги – у меня самой впритык. Время – тоже. Силы – тем более.
– Придумаем, – сказала я.
Прошло три месяца. Шум – каждую ночь. Мы привыкли. Ваня спит с берушами – детские, мягкие, заказала на Вайлдберриз, триста рублей. Я переставила кровати – его и свою – к дальней стене. Помогает не очень, но лучше, чем было.
Наталья заходит иногда. Раз в неделю, по субботам. Пьём чай. Она рассказывает про Тимофея – что было на неделе, какие успехи, какие срывы. Я рассказываю про Ваню – школа, бассейн, оценки. Обычные разговоры. Соседские.
Её муж – Андрей – починил мне кран. Я вызвала сантехника, а он сказал: «Не надо, я сам». И починил. Бесплатно. Я испекла им шарлотку в благодарность. Тимофей не ест шарлотку – текстура не та. Но Наталья с Андреем съели. Сказали – вкусно.
Однажды ночью – в феврале, два часа, мороз за окном – я услышала не топот. Другое. Тихое. Плач. Взрослый плач. Женский.
Наталья плакала. Ночью, в своей квартире, когда думала, что никто не слышит.
Я лежала и слушала. И не злилась. Ни капли. Потому что теперь я знала, что это за шум.
Я перегнула тогда, когда написала жалобу, не разобравшись? Или я была в своём праве – шум есть шум, закон есть закон, моя семья есть моя семья?
Не знаю. Правда – не знаю.
Но я рада, что она пришла. И объяснила. И что я услышала.
Иногда слышать – это всё, что мы можем.
***
Вам будет интересно: