Фата лежала в коробке на антресолях. Белая, кружевная, шестьдесят четыре года. Бабушка Зоя выходила замуж в шестьдесят втором — послевоенное поколение, скромная свадьба в деревенском клубе, платье шила сама, а фату подарила её мать. Прабабушка, которую я никогда не видела — только на чёрно-белой фотографии, строгое лицо, высокий ворот.
Мама надевала эту фату в восемьдесят седьмом. Фотография — я её знаю наизусть — стоит в серванте: мама молодая, с косой, в белом платье, фата спускается до пояса. Папа рядом, усы, широкие плечи, семидесятые по моде.
Я надевала её два года назад. Двадцать третьего июля, ЗАГС на Чистых прудах, Гриша в сером костюме, я — в платье, которое выбирала четыре месяца, и в бабушкиной фате. Она была идеальная. Чуть пожелтевшая от времени — но это не портило, это добавляло. История. Три поколения. Четыре женщины, если считать прабабушку.
Когда мы с Гришей только начали встречаться, я рассказывала ему про фату. Это была одна из тех историй, которые рассказываешь, когда влюблена, — всё про себя, всё сокровенное. Он слушал. Потом, когда делал предложение, сказал: «Наденешь бабушкину фату?» — и я заплакала прямо там, в ресторане, с кольцом в руке.
Карина была на свадьбе. Сидела за столом родственников, пила шампанское, говорила тост: «За молодых! За то, чтобы ваша любовь была такой же крепкой, как семейные традиции!» Я тогда подумала — она поняла. Она услышала про фату, про бабушку, про три поколения.
Она не поняла.
В апреле Карина написала мне в мессенджер: «Лиз, привет! Можно у тебя фату на день взять? Хочу Мусе фотосессию сделать, весенняя тема, невеста, будет суперская».
Муся — это шпиц Карины. Рыжий, пушистый, с выпученными глазами. Карина обожала её больше жизни — инстаграм на восемь тысяч подписчиков, посвящённый Мусе. «Муся на прогулке», «Муся в новом комбинезоне», «Муся и её мама» — это Карина про себя.
Я прочитала сообщение трижды. Фату. Для собаки. Мою бабушкину фату — на шпица.
Написала: «Карин, это бабушкина фата. Семейная реликвия. Я не могу дать её для фотосессии собаки».
Ответ через минуту: «Лиз, ну это же ненадолго! Буквально час! Я аккуратно, честно! Муся — чистая, она только из груминга. Ну пожааалуйста 🙏»
«Нет, Карин. Извини. Это слишком важная для меня вещь».
Она не ответила. Я подумала — обиделась. Ладно, переживёт.
Через неделю мы с Гришей были у его родителей на ужине. Карина тоже — с Мусей, которую она везде таскала с собой. Муся сидела на специальной подушке рядом с Карининым стулом и ела из миски что-то диетическое.
Разговаривали про работу, про дачу, про ремонт. Карина листала телефон, показывала свекрови фотографии:
– Мам, смотри, какая Муся красотка!
Елена Викторовна взяла телефон. Посмотрела. Улыбнулась.
– Ой, а где это такая фата? Красивая какая, кружевная.
Я похолодела.
– Дай посмотреть, – сказала я.
Карина протянула телефон. На экране — Муся. В белой кружевной фате. В моей бабушкиной фате. На голове шпица — шестьдесят четыре года семейной истории. Три поколения невест. Прабабушкин подарок.
Сорок семь фотографий. Муся в фате у окна. Муся в фате на диване. Муся в фате с букетом. Муся в фате крупным планом — и на кружеве, прямо на том месте, где у бабушки когда-то был приколот цветок, — мокрое пятно. Слюна. Или мокрый нос. Или и то, и другое.
– Карина, – я слышала свой голос как будто со стороны, – откуда у тебя эта фата?
– А, я взяла у вас. На прошлой неделе, когда Гриша ключи забирал для родителей. Он мне дверь открыл, а сам в душ пошёл, ну я и взяла. Ты же не против?
Гриша сидел рядом. Смотрел на фото. Потом на меня. Потом на сестру.
– Ты залезла к нам в квартиру и взяла вещь без разрешения?
– Гриш, ну я же не чужая. И Лиза сказала — нет. Но я подумала — она просто так, из вредности. Это же всего лишь фата. Ткань. Я аккуратно.
– Я сказала нет, – мой голос был ровный. Очень ровный. – Я объяснила почему. Ты всё равно взяла.
– Лиз, ну ты чего? Я же ничего не испортила! Смотри, какие фотки классные! Муся — просто модель!
– На фате пятно.
– Где?
Я увеличила фото. Показала. Мокрое пятно на кружеве. На том самом кружеве, которое прабабушка, наверное, плела сама — или покупала на рынке в послевоенном городе, отдавая последние деньги.
– А, это? Это высохнет. Это просто водичка, Муся немножко полизала.
– Муся полизала бабушкину фату.
– Лиз, ну ты драматизируешь. Это же просто ткань. Постираешь — и всё.
Я положила телефон на стол. Встала.
– Гриша, мы едем домой.
– Лиз, подожди...
– Сейчас.
Мы уехали. В машине молчали. Дома я открыла антресоль. Коробка стояла на месте. Открыла — пусто. Карина даже коробку не вернула.
– Она у неё, – сказала я. – Фата. До сих пор.
Гриша позвонил Карине.
– Карин, верни фату. Сейчас.
– Гриш, ну я занята, завтра завезу.
– Сейчас.
– Окей, окей, истерики какие-то.
Она привезла через час. Бросила коробку Грише в руки, не заходя.
– Вот. Целая. Не понимаю, из-за чего драма.
И уехала.
Я открыла коробку. Фата лежала внутри — скомканная, не сложенная, как я её хранила. Пятно на кружеве — засохшее, серое. Я потёрла пальцем — не оттиралось.
Отдала в химчистку. Две тысячи триста рублей. Сказали — постараемся, но ткань старая, деликатная, гарантий нет.
Вернули через неделю. Пятно осталось. Бледнее, но осталось. Навсегда.
Карина написала через три дня: «Лиз, ну ты на меня обиделась что ли? Из-за ерунды? Это же просто фата, вещь. Я тебе новую куплю, если хочешь».
Новую. Шестьдесят четыре года семейной истории — она купит новую.
Я не ответила. Месяц. Карина писала ещё дважды — «Лиз, ну чего молчишь», «Ты реально из-за этого?». Я не отвечала. Сохраняла скриншоты её инстаграма — сорок семь фотографий Муси в моей фате. Триста сорок два лайка. Комментарии: «Муся-невеста», «Где такую фату взяла? Хочу своей так же!», «Красотка!».
Через месяц — день рождения Елены Викторовны. Шестьдесят лет. Юбилей. Ресторан, двадцать человек, родственники, друзья. Карина — тоже, с Мусей в сумке-переноске.
Я готовила подарок две недели. Фоторамка — красивая, деревянная, ручная работа, три тысячи рублей. Внутри — фотография. Муся в фате. Та самая, крупным планом, с пятном на кружеве. Распечатала в фотоателье, двадцать на тридцать, глянец. Завернула в бумагу с бантом.
Подарки дарили после горячего. Елена Викторовна разворачивала — духи от Карины, шарф от тёти Наташи, набор посуды от кого-то из друзей. Моя очередь.
– Елена Викторовна, это вам. И Карине. Семейный подарок.
Свекровь развернула. Увидела фоторамку. Увидела фото.
– Ой, какая Муся милая! В фате! Карина, это же твоя фотосессия?
Карина посмотрела на рамку. Потом на меня. Лицо изменилось — не сразу, постепенно. Сначала непонимание. Потом узнавание. Потом — что-то, похожее на страх.
– Лиз...
– Карин, ты же так гордилась этой фотосессией. Сорок семь фотографий, триста сорок два лайка. Я подумала — пусть у всей семьи будет память. Вот эта фата, – я показала на фото, – бабушкина. Моей бабушки. Три поколения невест её надевали — прабабушка, бабушка, мама, я. А теперь — Муся.
Тишина за столом. Двадцать человек смотрели на рамку. На фату. На собаку.
– Я просила Карину не брать фату. Объяснила — это семейная реликвия, шестьдесят четыре года. Она взяла без спроса, пока я не было дома. Муся полизала кружево. Пятно не отстиралось. Вот здесь, – я показала на фото, – видите? Серое. Это — навсегда.
Елена Викторовна поставила рамку на стол. Медленно.
– Карина, это правда?
– Мам, я же не знала, что она так отреагирует! Это просто ткань! Я думала — ну, старая фата, ну и что! Я же не порвала!
– Ты взяла без разрешения?
– Ну... да. Но...
– И ты знала, что эта фата — от бабушки Лизы?
Карина молчала.
– Я рассказывала на нашей свадьбе, – сказала я. – При всех. Про бабушку, про маму, про три поколения. Карина сидела за столом и слышала. И всё равно взяла. Для собаки.
Тётя Наташа — сестра Елены Викторовны — покачала головой.
– Карин, ну это уже ни в какие ворота.
– Я не понимаю, почему все на меня набросились! Это просто вещь! Лиза — истеричка!
– Карина, – голос Елены Викторовны был тихим. Очень тихим. – Это не просто вещь. Это память. Если бы кто-то взял мою бабушкину брошку и надел на кошку — я бы тоже расстроилась. И ты бы расстроилась.
– Но это же Муся! Она же...
– Муся — собака. Фата — семейная реликвия. Ты взяла её без спроса, испортила и не понимаешь, что сделала плохо. Вот это я не понимаю.
Карина встала. Схватила сумку с Мусей. Щёки красные, глаза мокрые.
– Я ухожу. С днём рождения, мама.
И ушла.
Гриша сидел рядом со мной и молчал. Потом, тихо, так, чтобы слышала только я:
– Ты могла не при всех.
– Она выложила фото на восемь тысяч подписчиков. При всех. Мою фату, мою историю — на всеобщее обозрение. Почему я должна была молчать?
Он не ответил.
Елена Викторовна подошла ко мне после ужина.
– Лиза, мне жаль. За фату. За Карину. Она... у неё нет детей, Муся для неё — всё. Но это не оправдание. Ты права, что расстроилась. Я бы тоже.
– Спасибо, Елена Викторовна.
– Но рамка с фотографией... – она помолчала. – Это было жёстко.
Жёстко. Да. Наверное.
Прошло три недели. Карина не разговаривает со мной. С Гришей — разговаривает, но обо мне — ни слова. На семейный ужин не пришла — сказала, что занята. Елена Викторовна говорит — она обижена.
Обижена. Она взяла мою бабушкину фату без разрешения, надела на собаку, выложила на восемь тысяч подписчиков, испортила кружево, и теперь — она обижена.
Подруга Аня сказала: «Лиз, ты красава. Рамка с фото — это мощно. Она запомнит».
Мама сказала: «Доченька, я бы так же сделала. Бабушкина фата — это не просто ткань. Она права, что расстроилась».
Гриша сказал: «Ты сделала это на мамином юбилее. Праздник испортила».
Фата лежит в коробке на антресолях. С пятном на кружеве. Бледным, еле заметным, но я знаю, что оно там. И каждый раз, когда открываю коробку — вижу.
Если у нас с Гришей будет дочь, она наденет эту фату. С пятном от собачьей слюны на прабабушкином кружеве. И я расскажу ей эту историю — про три поколения невест и одного шпица. И она решит сама, что думать.
Надо было промолчать и не портить свекрови юбилей? Или я правильно сделала, что показала всем при всех?
***
К прочтению для Вас: