Напёрсток. На мизинце правой руки — забыла снять. Я всегда забываю, когда тороплюсь. Дошиваю подхват, смотрю на часы — без двадцати двенадцать, почта до часу, надо бежать, — и бегу. С напёрстком. С сантиметровой лентой в сумке — она свисает петлёй из бокового кармана, я замечу только на обратном пути.
Три года я заказываю ткани по почте. Блэкаут, вуаль, лён, жаккард — всё, из чего шью шторы. Работаю из дома, на заказ, сарафанное радио. Тридцать четыре года, дочь Соня, муж Серёжа, однушка, швейная машинка на кухне, гладильная доска у окна. Ткани по почте — потому что в нашем городе выбор никакой: три рулона тюля в «Строймаркете» и один бежевый блэкаут, который я уже видеть не могу.
За три года — около девяноста посылок. Примерно две-три в месяц. Я знаю эту почту наизусть: запах — старый линолеум и картон, звук — печать шлёпает по бумаге, свет — лампа над стойкой мигает, вторая слева перегорела в октябре и до сих пор не заменили.
И я знаю Валентину Николаевну. Девятнадцать лет она за этой стойкой. Очки на кончике носа — смотрит поверх, как учительница, которая ставит двойку. Печатью бьёт с размаху — каждый документ как приговор. Не злая. Нет. Просто — хозяйка. Это её почта, её стойка, её правила. Все в городе это знают. Никто не спорит.
За последний год четыре моих посылки пришли повреждёнными. Четыре из тридцати — казалось бы, немного. Но каждая — это ткань. А ткань — это деньги. Последняя — в ноябре — блэкаут за пять тысяч двести, три метра, пришёл с заломом через всё полотно. Залом на блэкауте не разглаживается. Ни утюгом, ни паром, ни молитвой. Пять тысяч двести — выбросила. Клиентке объясняла, заказывала заново, ждала две недели. Она ушла к другой швее. Минус клиент, минус двадцать тысяч за комплект штор.
Сегодняшняя посылка — ткань для Ольги Дмитриевны. Она живёт на Лесной, у неё трёхкомнатная, ремонт, новые шторы во все комнаты. Двадцать восемь тысяч за комплект. Предоплата — четырнадцать — уже на моей карте. В посылке — блэкаут, три отреза, двенадцать тысяч четыреста рублей.
Я вошла на почту в одиннадцать тридцать. Вторник. Восемь человек в очереди. Пожилая женщина с переводом — первая. Мужчина в спецовке — за мной. Женщина с коляской. Парень с наушниками. Остальных не запомнила.
Валентина Николаевна за стойкой. Очки, печать, экран. Я дождалась своей очереди — двадцать минут. Подала извещение.
Она ушла в подсобку. Вернулась с коробкой. Средняя, картонная, обмотана скотчем. И — помятый угол. Правый верхний. Вмятина размером с кулак.
Я посмотрела на угол. Потом на Валентину Николаевну.
Можно вскрыть и проверить? При вас.
Она посмотрела на меня поверх очков. Вздохнула. Так вздыхают, когда ребёнок просит пятое мороженое.
Девушка, расписывайтесь и забирайте. Тут очередь.
У меня были повреждённые посылки. Я хочу проверить, что внутри всё в порядке.
Дома проверите.
Голос ровный. Не грубый — снисходительный. «Дома проверите» — как «иди поиграй».
Я знала правила. Я их читала — специально, после той посылки с заломом. Пункт 4.5 правил оказания услуг почтовой связи: получатель имеет право вскрыть почтовое отправление в отделении и проверить содержимое. Имеет право. Не «может попросить». Имеет право.
По правилам я могу вскрыть посылку здесь, — сказала я. — При операторе.
Валентина Николаевна сняла очки. Положила на стойку. Надела обратно. Это её жест — когда раздражена.
Я тут девятнадцать лет работаю. Не надо мне правила читать. Забирайте и не задерживайте людей.
Она кивнула на очередь. Восемь пар глаз. Мужчина в спецовке за мной вздохнул.
Девушка, ну правда. Люди ждут.
Я стояла. Коробка на стойке, помятый угол смотрит на меня. Двенадцать тысяч четыреста рублей. Три отреза блэкаута. Ольга Дмитриевна ждёт шторы через неделю.
Я имею право, — повторила я. Тише. Не увереннее — тише.
Валентина Николаевна повысила голос. Не крик — но весь зал слышал.
Каждый день приходят, умничают! Дома откроете, если что не так — пишите претензию! Я вам не распаковщица!
И она взяла коробку — мою коробку, с моей тканью, за которую я заплатила двенадцать тысяч четыреста — и швырнула на стойку. Не положила. Швырнула. Картон глухо стукнул. Помятый угол вмялся ещё глубже.
Я стояла. Сантиметровая лента свисала из сумки. Напёрсток на мизинце. Я смотрела на коробку, которую только что бросили, и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее. Не злость — нет. Обида. Такая, детская. Когда ты просишь нормально, вежливо, по правилам — а тебе в ответ швыряют.
Пожилая женщина в очереди — та, с переводом — тихо сказала:
Нехорошо так-то.
Валентина Николаевна не услышала. Или сделала вид.
Она повернулась к компьютеру. Набрала что-то на клавиатуре. Потом — не глядя на меня:
Следующий!
Как будто меня нет. Как будто я — уже прошла, уже забрала, уже ушла. Обнулила. Стёрла. Следующий.
Мужчина в спецовке за мной шагнул вперёд. Потом посмотрел на меня. Остановился.
Я стояла. Коробка на стойке. Чек не подписан. Посылка не получена.
Я никуда не уйду.
Валентина Николаевна обернулась. Очки на кончике носа, взгляд поверх.
Что?
Я посмотрела на напёрсток на мизинце. Маленький, латунный, с выемками. Три года я шью в нём шторы. Три года этими руками — с напёрстком, с иголкой, с сантиметром — я зарабатываю деньги. И эта женщина только что бросила мой материал на стойку и отвернулась.
Я не подпишу получение, пока не вскрою посылку, — сказала я. Голос ровный. Не учительский — швейный. Точный, как строчка. — Это моё право. Пункт четыре-пять правил оказания услуг почтовой связи.
Валентина Николаевна открыла рот.
Я не дала ей вставить.
В этой коробке — ткань на двенадцать тысяч четыреста рублей. Блэкаут, три отреза. Из этой ткани я сошью шторы клиентке. Заказ — двадцать восемь тысяч. Предоплата — четырнадцать — уже на моей карте. Если ткань повреждена, я потеряю и материал, и заказ, и клиента.
Очередь молчала. Мужчина в спецовке не двигался. Женщина с коляской чуть наклонилась вперёд.
Четыре посылки за последний год пришли повреждёнными, — я достала телефон. Открыла фото — ноябрьский блэкаут, залом через всё полотно, три метра испорченной ткани. Повернула экран к очереди. — Вот. Пять тысяч двести. Выбросила. Клиентку потеряла.
Мужчина в спецовке посмотрел на фото. Потом на коробку с помятым углом. Молча отступил назад.
Вы только что бросили мою посылку на стойку, — я повернулась к Валентине Николаевне. — При восьми свидетелях. Коробка и так помята — а вы добавили.
Валентина Николаевна стояла за стойкой. Очки чуть съехали. Она не привыкла. Девятнадцать лет — и никто не стоял перед ней и не говорил так. Все забирали. Все расписывались. Все уходили.
Позовите, пожалуйста, начальника отделения, — сказала я. — Или я позвоню на горячую линию прямо сейчас. Телефон у меня в руке.
Тишина. Печать лежала на стойке. Лампа мигала — вторая слева, та самая.
Валентина Николаевна посмотрела на очередь. На мужчину, который отступил. На пожилую женщину, которая сказала «нехорошо». На меня — с телефоном, с напёрстком, с сантиметровой лентой из сумки.
Ирина Петровна! — крикнула она в подсобку. Голос дрогнул. Впервые за весь разговор — дрогнул.
Из подсобки вышла Ирина Петровна. Начальница отделения. Сорок девять лет, короткая стрижка, халат синий, бейдж ровный. Посмотрела на стойку. На коробку. На меня. На Валентину Николаевну.
Что случилось?
Я объяснила. Коротко, без эмоций. Посылка помята. Прошу вскрыть. Оператор отказывает. Бросила коробку на стойку.
Ирина Петровна посмотрела на Валентину Николаевну. Та молчала.
Вскрывайте, — сказала начальница.
Валентина Николаевна достала канцелярский нож. Разрезала скотч. Движения резкие, злые. Открыла коробку.
Внутри — три отреза блэкаута. В полиэтилене, свёрнуты рулонами. Я достала первый. Развернула на стойке — метр, полтора. Провела ладонью. Ровный, гладкий, без заломов. Второй — то же самое. Третий — то же.
Целые. Все три.
Я стояла перед стойкой с тремя рулонами идеальной ткани и чувствовала одновременно облегчение и что-то ещё. Что-то неловкое. Ткань целая. Значит — можно было расписаться и уйти? Можно было не стоять, не говорить, не доставать телефон? Можно было — дома?
Я свернула ткань. Убрала в коробку. Расписалась.
Спасибо, — сказала я. Ирине Петровне, не Валентине Николаевне.
Ирина Петровна кивнула. Ушла в подсобку. Валентина Николаевна сидела за стойкой и смотрела в экран. Не на меня. В экран.
Я взяла коробку и пошла к выходу.
Мужчина в спецовке — тот, который сначала вздыхал и торопил — посмотрел на меня. Не кивнул, не улыбнулся. Просто посмотрел. И отвёл глаза. Может, стыдно стало. Может, нет.
Пожилая женщина с переводом тихо сказала мне в спину:
Правильно, дочка.
Женщина с коляской, проходя мимо, шепнула:
Я бы не стала связываться.
Две фразы. Две позиции. Одна очередь.
На крыльце почты я остановилась. Коробка в руках — тяжёлая, двенадцать тысяч четыреста рублей, три отреза, целые, ни одного залома. Солнце. Апрель. Напёрсток на мизинце блестит.
Ткань целая. Можно было не скандалить.
Но я узнала это только после того, как вскрыла. А до того — помятый угол, четыре испорченных посылки за год, пять тысяч двести выброшенных в ноябре. И оператор, которая швырнула мою коробку на стойку и крикнула «следующий».
Прошло три недели. Валентина Николаевна работает. Никуда не делась. Девятнадцать лет — и беседа. На сайте Почты я написала отзыв — сухой, с фактами, без эмоций. Дата, время, отделение, фамилия оператора, обстоятельства. Ответ пришёл через десять дней: «Благодарим за обращение. С сотрудником проведена беседа». Беседа. Интересно, как она выглядит. «Валентина Николаевна, не бросайте посылки». — «Хорошо, Ирина Петровна».
Когда я прихожу — Валентина Николаевна обслуживает молча. Без «здравствуйте», без «до свидания». Печатью шлёпает с особенным размахом — мне кажется, или на моих документах она бьёт сильнее? Но последнюю посылку выдала аккуратно. Поставила на стойку — не бросила. Поставила. Двумя руками. Прогресс.
Я вскрыла её прямо там. Валентина Николаевна смотрела поверх очков. Я развернула ткань, проверила. Целая. Расписалась. Сказала «спасибо». Она не ответила.
Ольге Дмитриевне шторы сшила за четыре дня. Блэкаут лёг идеально. Она прислала фото — окна, шторы, утренний свет, который не проходит. Написала: «Танечка, красота, спасибо!» Двадцать восемь тысяч. Минус двенадцать четыреста за ткань, минус нитки, фурнитура, время. Чистыми — одиннадцать тысяч. Из которых пять — на следующий заказ тканей. По почте. Через Валентину Николаевну.
Ткань оказалась целой. Скандал был зря? Стоило расписаться, забрать, проверить дома? Тихо, без очереди, без начальницы, без горячей линии? Три секунды — подпись, и ушла. И Валентина Николаевна осталась бы хозяйкой, и все бы расписывались, и все бы уходили.
Или я правильно сделала?
***
Интересные статьи: