Она написала: «Рит, скажи мне честно. Прямо. Без обиняков. Что ты реально обо мне думаешь? Я выдержу. Мне важно. Ты единственная, кому я верю, потому что ты не врёшь.»
Я перечитала это сообщение четыре раза. Потом — пятый. Потом закрыла телефон. Открыла. Перечитала шестой.
«Ты не врёшь.»
Нет, Олеся. Не вру. В этом — моя проблема.
Я работаю корректором в издательстве. Десять лет. Мой рабочий инструмент — точность. Каждая запятая, каждое тире, каждое слово — на своём месте. Или не на своём — тогда я красным. Я не умею «заворачивать». Не умею писать «может быть, стоило бы рассмотреть вариант, при котором, возможно...». Я пишу: «Ошибка. Исправить.» Красным. По тексту. Прямо.
С людьми — сложнее. С людьми нельзя красным. С людьми надо мягко, обтекаемо, через слои ваты. «Ты знаешь, мне кажется, иногда, может быть, чуть-чуть...» Я так не умею. Я пытаюсь — и получается фальшиво. Как будто надела чужое платье: рукава длинные, подол волочится. Не моё.
И Олеся это знала. Девять лет знала. С две тысячи семнадцатого. Мы познакомились на вечеринке у общих знакомых — она работала тогда ассистентом в рекламном агентстве, я — стажёром в издательстве. Она — яркая, громкая, обаятельная. Из тех людей, которые входят в комнату — и комната перестраивается вокруг них. Как солнечная система: она — солнце, остальные — орбиты.
Я — Плутон. Далёкая, маленькая, холодная. Но стабильная.
Мы подружились. Не знаю, как. Наверное, ей нужен был кто-то, кто не врёт. Среди всех её подруг — ярких, обаятельных, зеркальных — я была единственной, кто не отражал её. Кто говорил — ровно. Без кривого зеркала. Без увеличения. Без «ты лучше всех». Я говорила — «ты хорошая, но вот тут — нет».
И ей это нравилось. Первые годы — нравилось. Она говорила: «Рита, ты — мой компас. Все говорят то, что я хочу слышать. А ты — то, что есть.»
Пять лет назад она создала чат. «Девочки.» Восемь человек — подруги с разных этапов жизни. Олеся — центр, администратор, неформальный лидер. Она начинала каждое утро голосовым: «Девочки, доброе утро, я вас обожаю!» Голос — мягкий, обволакивающий, как тёплый плед. Она никогда не пишет текстом. Всегда — голосовые. Три минуты, пять, восемь. Одиннадцать — рекорд. Про себя. Про свой день. Про свои переживания. Про то, как ей плохо. Про то, как ей хорошо. Про то, как она выросла, изменилась, переосмыслила.
И чат отвечал. Восемь человек. Семь — без меня. Сердечки, «ты сильная», «мы с тобой», «ты лучшая». Я — молча. Или коротко: «Держись.» Без сердечек.
Когда кому-то из нас было плохо — Олеся отвечала. Голосовым. На три минуты. Из которых две с половиной — про себя. «Ой, Лерочка, я тебя понимаю, у меня тоже был период, когда я...» — и дальше про неё. Про Олесю. Лерочкина проблема — трамплин для Олесиного монолога.
Я это видела. Девять лет. Все видели. Никто не говорил.
Четыре раза за девять лет она спрашивала. «Рит, скажи честно, что обо мне думаешь.» Каждый раз — после кризиса. После расставания. После ссоры с кем-то. Она приходила — уязвлённая, тонкокожая — и просила: «Честно. Прямо. Я выдержу.»
И каждый раз я мягчила. Кусала губу — нижнюю, она всегда обветренная, от зубов — и писала. Стирала. Писала. Стирала. Отправляла — выхолощенное, обтёсанное, безопасное.
«Ты яркая, но иногда тебе стоит больше слушать.»
«Ты сильная, только не забывай, что рядом тоже живые люди.»
«Ты замечательная, просто — не всегда замечаешь других.»
Она читала. Отвечала: «Спасибо, Ритуль, ты лучшая.» И ничего не менялось. Потому что мои слова были — в вате. Мягкие. Безопасные. Бесполезные.
На пятый раз я решила сказать правду.
Мартовский вечер. Десять часов. Я сидела на кухне — чай, тетрадка с правками, красная ручка. Телефон — на столе. Сообщение от Олеси. Личка. Не чат.
«Рит, скажи мне честно. Прямо. Без обиняков. Что ты реально обо мне думаешь? Я выдержу. Мне важно. Ты единственная, кому я верю, потому что ты не врёшь.»
Я смотрела на экран. Кусала губу. Перечитывала. «Я выдержу.» Четыре раза ты не выдерживала даже мягкое — расцветала, кивала, забывала. А тут — «выдержу». Как будто готова. Как будто правда хочет. Как будто на этот раз — по-настоящему.
Я писала два часа. Не вдохновенно — мучительно. Каждое слово — как красная правка в чужом тексте. Только текст — живой. И ошибки — не грамматические. И красным — больно.
Написала. Перечитала три раза. Палец — на кнопке «отправить». Губа — в крови.
Отправила.
«Олесь, ты попросила честно — я скажу. Ты бываешь эгоцентричной. Не со зла — по привычке. Ты привыкла быть в центре, и это здорово, когда праздник, когда энергия, когда весело. Но когда кому-то плохо — ты отвечаешь голосовым про себя. Лера потеряла работу — ты записала пять минут про свой карьерный кризис два года назад. Маша рассталась — ты рассказала, как ты пережила разрыв с Димой. Ты не слышишь других. Не потому что злая — потому что привыкла, что мир — это ты. Когда тебе плохо — весь чат утешает. Когда плохо другим — тишина или монолог о тебе. Ты не плохая. Ты — яркая, тёплая, живая. Но ты привыкла быть в центре. И иногда это больно для тех, кто рядом. Вот. Честно. Как просила.»
Отправила. Закрыла телефон. Положила красную ручку. Допила чай. Холодный.
Олеся прочитала. Я видела — «прочитано». И — тишина. Час. Два. Ночь. Утро.
Сутки.
На вторые сутки — голосовое. Не мне. В чат «Девочки». Одиннадцать минут.
Я нажала «играть».
Голос — дрожащий. Плачет. Мягкий, обволакивающий, как всегда, но с надломом. «Девочки. Я не знаю, что делать. Рита меня уничтожила. Я попросила её — честно, по-дружески — сказать, что она думает. Потому что я ей верю. Верила. А она... она написала, что я эгоцентричная. Что я не слышу других. Что я... девочки, я в шоке. Я плачу второй день. Я не могу спать. Я доверилась — а она ударила. Я не знаю, зачем. Я не знаю, что я ей сделала.»
Одиннадцать минут. Я слушала — и внутри что-то сворачивалось. Как бумага в огне. Медленно, с краёв, темнея.
Я написала в чат. Текстом. Коротко: «Олеся попросила меня сказать честно. Я сказала. Могу показать переписку.»
Олеся ответила через минуту. Голосовым — коротким, на сорок секунд. Но голос — другой. Не плачущий. Жёсткий: «Я ПОПРОСИЛА ПОДДЕРЖКИ, А НЕ РАССТРЕЛА.»
Поддержки. Она попросила честности — но имела в виду поддержку. Она написала «скажи правду» — но хотела услышать «ты идеальная». Пятый раз. Как и четыре до этого. Только раньше я заворачивала — и она получала свою порцию «ты лучшая». А теперь — не завернула. И порция оказалась горькой.
Чат молчал. Час. Два. Потом — Лера: «Рит, может, не стоило так прямо?» Потом — Настя: «Олесь, мы с тобой.» Потом — Даша: «Рита, зачем?»
Зачем. Она попросила. Она написала — «прямо, без обиняков, я выдержу». Я — сказала. Зачем?
Потом она выложила скриншот.
Один. Обрезанный. Только мой ответ. Без её вопроса. Без «скажи честно». Без «я выдержу». Без «ты единственная, кому я верю». Только — мои слова: «Ты бываешь эгоцентричной. Не всегда слышишь других. Когда тебе плохо — весь чат утешает. Когда плохо другим — тишина.»
Без контекста. Без рамки. Без причины. Просто — Рита написала Олесе гадости. Ни с того ни с сего. Взяла — и ударила.
Чат взорвался. Девяносто четыре сообщения за сутки. Я считала — потому что корректор. Потому что считаю всё. Знаки, пробелы, запятые, сообщения.
«Рита, это жестоко.»
«Как можно так о подруге?»
«Олесь, не слушай её, ты самая чуткая из нас.»
«Рита, ты всегда была резкой, но это уже слишком.»
Пять из семи — на стороне Олеси. Лера молчала. Маша молчала. Пять — говорили. Обо мне. При мне. В чате, где я видела каждое слово. Как будто меня нет — но при мне. Как будто я — экран, на который проецируют. Не человек.
Я сидела на кухне. Чай. Тетрадка. Красная ручка. Телефон — на столе. Девяносто четыре сообщения. И в каждом — я. Рита. Жестокая. Бесчувственная. Резкая. Та, которая «всегда была такой».
Я кусала губу. До крови. Привычка.
Потом — открыла переписку с Олесей. Личную. Нашла её сообщение. «Рит, скажи мне честно. Прямо. Без обиняков. Что ты реально обо мне думаешь? Я выдержу. Мне важно. Ты единственная, кому я верю, потому что ты не врёшь.»
И ниже — мой ответ. Полный. С контекстом. С её вопросом сверху.
Сделала скриншот. Полный. Без обрезки.
И отправила в чат.
Без предисловия. Без «девочки, послушайте». Просто — скриншот. И под ним текст:
«Вот. Полностью. Без обрезки. Сверху — Олесин вопрос. Снизу — мой ответ. Олеся попросила — я ответила. Она вырезала свой вопрос и выложила только мой ответ. Чтобы я выглядела агрессором. А она — жертвой. Девять лет. Четыре раза она спрашивала "скажи честно". Четыре раза я мягчила. На пятый — сказала как есть. Не оскорбила. Не унизила. Сказала: ты бываешь эгоцентричной. Это — правда. И каждая из вас это знает. Просто не говорит. Потому что после честности — вот это. Одиннадцать минут голосового. Обрезанный скриншот. Девяносто четыре сообщения. И я — враг.»
Я дописала:
«За правду, которую у меня попросили. Если это — цена честности, то ладно. Я заплатила. Но врать не буду. Ни ей, ни вам. Кто хочет остаться — останьтесь. Кто нет — я пойму. Но скриншоты обрезать — не я начала.»
Отправила. Положила телефон. Закрыла тетрадку. Красная ручка — на столе. Губа — в крови.
Тишина.
Ни одного сообщения. Ни одного. Полный скриншот лежал в чате — и вокруг него было пусто. Как вокруг бомбы, которую обнаружили, но не знают — разминировать или бежать.
Олеся не ответила. Ни голосовым, ни текстом. Впервые за пять лет — молча.
Лера написала мне в личку. Через два часа: «Ты была права. Но ты понимаешь, что Олеся этого не простит?»
Маша написала через день: «Рит. Я тоже так думаю про неё. Но я бы не сказала.»
«Я бы не сказала.» Вот. Вот — в трёх словах. Все думают — никто не говорит. Потому что говорить — это скриншот. Это голосовое на одиннадцать минут. Это девяносто четыре сообщения. Это «ты жестокая, Рита». Это — новый чат. Без тебя.
Прошло шесть недель. Чат «Девочки» — тишина. Последнее сообщение — моё. Полный скриншот. После него — ни одного. Шесть недель. Восемь человек — и мёртвая зона.
Олеся создала новый чат. Без меня. Я знаю — Лера рассказала. Семь человек. Название — «Девочки 2.0». Голосовые — каждое утро. «Доброе утро, я вас обожаю.» Мягкий голос. Обволакивающий. Как плед. Как всегда.
Лера — в обоих чатах. В новом — молчит. В старом — тоже. Маша — в обоих. Молчит — в обоих. Две женщины, которые знают правду, — и ни одна не скажет. Потому что «я бы не сказала». Потому что цена — слишком высокая. Потому что правда — это вирус. И от неё — карантин.
Я сижу на кухне. Чай. Тетрадка. Красная ручка. Телефон — на столе. В чате «Девочки» — одно сообщение. Моё. Полный скриншот. И тишина.
Губа — обветренная. Как всегда. Зубы прошлись — как всегда. Привычка. Корректорская. Кусаю, когда подбираю слова. Только слов больше не нужно. Я уже подобрала. Все. Отправила. Получила тишину.
Она попросила — я сказала. Она обрезала — я показала. Два скриншота — один обрезанный, один полный. Разница — в одном сообщении. В одном «скажи честно, я выдержу». Она его вырезала. Потому что с ним — она просила. Без него — я нападала.
Я выложила личную переписку в общий чат. Это — факт. Она доверила мне — а я выложила. Можно было — не выкладывать. Можно было — уйти молча. Закрыть чат. Удалить. Жить дальше. Без «Девочек». Без голосовых. Без «ты жестокая, Рита».
Но она обрезала скриншот. Вырезала правду — и оставила ложь. И ложь пошла по чату — девяносто четыре сообщения. И пять человек поверили. Потому что им показали половину. Мою половину. Без её вопроса. Без «скажи честно». Без «я выдержу».
И я подумала: если молчать — ложь останется. Если уйти — ложь победит. Если показать полную версию — это предательство доверия. А если не показать — это предательство правды.
Я выбрала правду. Как всегда. Красным. По тексту. Прямо.
Перегнула? Вынесла личное в общее — да. Нарушила доверие — может быть. Но она нарушила первая — обрезав контекст и выставив меня жестокой. Она начала — скриншотом. Я закончила — скриншотом. Только мой — полный.
Или можно было — промолчать? Проглотить девяносто четыре сообщения. Остаться «жестокой Ритой». Уйти — тихо, без скриншота, без объяснений. Пусть думают. Пусть верят обрезанной версии.
А я бы знала правду. Одна. На кухне. С чаем. С красной ручкой. С губой в крови.
Хватило бы?
***
Интересные статьи: