Матвей две недели учился залезать на эту горку. Две недели. Каждый день мы приходили на площадку после обеда, и он стоял внизу и смотрел наверх. Лесенка — шесть ступенек, невысокая, для малышей от трёх, ничего особенного. Но Матвею три с половиной, и он боялся. Не высоты — он не понимал, что такое высота. Он боялся, что упадёт и будет больно. Кто-то из детей на старой площадке толкнул его на лестнице месяц назад, и с тех пор он обходил горки стороной.
Каждый день я стояла рядом и говорила: «Давай попробуем. Я держу. Не отпущу». Он брался за перила, ставил ногу на первую ступеньку, замирал. Потом слезал. Потом снова брался. Первую неделю — только первая ступенька. Вторую неделю — две, потом три. Позавчера он забрался наверх, сел, съехал — и засмеялся. Так засмеялся, что женщина на скамейке подняла голову от телефона.
Мам! Я сделал!
Сделал. Две недели — и сделал.
Сегодня суббота. Апрель, одиннадцать утра, солнце, лужи подсыхают. На площадке семь детей. Три горки: большая — для тех, кто постарше, средняя — для всех, маленькая — для совсем малышей. Матвей бежит к средней. К своей. К той, которую победил.
Я сажусь на скамейку. Расстёгиваю пуховик — он на размер больше, купила на распродаже, но тёплый. Достаю термос с чаем. Впервые за полгода в этом дворе я чувствую, что мы тут не чужие. Что площадка — и наша тоже. Мы переехали шесть месяцев назад, и я до сих пор никого не знаю. Так бывает, когда ты одна с ребёнком, без мужа, без подруг, без «тут вся жизнь прошла».
Матвей забирается на горку. Одна ступенька, вторая, третья. Уверенно, без остановки. Я улыбаюсь.
И тут появляется бирюзовая куртка.
Галину Степановну я вижу каждый день. Она приходит ровно в одиннадцать, с внуком Кирюшей, четыре года, в синем комбинезоне. Голос у неё поставленный, слышно на всю площадку — Оксана, мама с двойней, потом мне скажет, что Галина Степановна двадцать лет проработала завучем в школе. Привыкла, что её слушаются.
Кирюша бежит к горке. К той же средней. Матвей уже наверху — стоит, держится за бортик, собирается съехать. Кирюша встаёт внизу лестницы.
Матвей съезжает. Счастливый. Поворачивается, бежит обратно к лестнице.
И слышит:
Мальчик, подожди. Кирюша первый.
Галина Степановна стоит у лестницы. Рука на плече Кирюши. Смотрит на Матвея — не зло, нет. Привычно. Как завуч, который говорит первокласснику «встань в конец шеренги».
Матвей останавливается. Смотрит на меня. Я сижу на скамейке с термосом.
Пропусти, — говорю я. — Пусть Кирюша проедет.
Матвей отходит. Кирюша лезет, съезжает. Ладно. Ничего страшного. По очереди — это нормально.
Матвей лезет на горку. Забирается. Стоит наверху.
Кирюша ещё раз хочет. Подожди, мальчик.
Опять.
Матвей стоит наверху. Смотрит на меня. Я киваю — подожди. Он ждёт. Кирюша лезет, съезжает. Матвей съезжает после него. Бежит обратно.
Кирюша снова у лестницы. Галина Степановна — рядом, руки в карманах бирюзовой куртки.
Мальчик, не лезь пока. Кирюша катается.
Третий раз. Матвей стоит внизу. Губа задрожала. Он не понимает — почему тот мальчик всё время первый? Он же тоже хочет. Он же тоже стоит в очереди. Он же тоже пришёл на эту горку.
Я прикусываю губу. Привычка — когда нервничаю. Говорю:
Подожди, Матвейка. Ещё разок.
Четвёртый раз. Матвей пропускает четвёртый раз подряд. Он больше не бежит к горке — стоит рядом и ждёт. Глаза мокрые, но не плачет. Терпит. Три с половиной года, и он уже терпит. Кто его научил? Я научила.
Кирюша съезжает. Матвей делает шаг к лестнице.
Не лезь пока, — Галина Степановна. Голос ровный, учительский. — Эта горка сейчас для Кирюши. Иди на ту, — она показывает на маленькую, для малышей. Пластиковую, метр высотой, с которой катаются двухлетки. — Там тоже хорошо.
Матвей поворачивается ко мне. Лицо — как тогда, месяц назад, когда его толкнули. Испуганное, маленькое. Всё, чего я добивалась две недели, — вот оно, на его лице. Обнулилось.
Я встаю со скамейки.
Горка общая, — говорю я. Негромко, но чётко. — Мой сын тоже хочет покататься. По очереди.
Галина Степановна поворачивается ко мне. Оглядывает. Пуховик на размер больше, хвост, термос в руке. Новенькая.
Я здесь каждый день гуляю, — говорит она. — А вас вижу первый раз.
Мы переехали полгода назад. Гуляем после обеда обычно. Но это не важно. Горка общая.
Она поджимает губы. Кирюша стоит рядом, ковыряет перила. Ему, кажется, всё равно — он хочет на качели, дёргает бабушку за рукав. Но бабушка не смотрит на внука. Бабушка смотрит на меня.
Некоторые мамаши, — начинает она, и голос становится громче, на площадку, чтобы слышали все, — за детьми не следят. Чужих расталкивают, своих распустили. А потом удивляются.
Оксана на соседней скамейке поднимает голову. Двойняшки копают песок, она держит одного за капюшон. Рита — мама девочки, тоже новенькая — стоит у качелей и смотрит. Тишина. Площадка слушает.
Матвей прячется за мою ногу. Тянет за руку.
Мам, пойдём домой.
И вот это — вот это — ломает что-то внутри. «Пойдём домой.» Три с половиной года. Две недели страха и побед. Шесть ступенек, которые стоили ему больше, чем мне стоил переезд через весь город. И он говорит «пойдём домой» — потому что чужая бабушка в бирюзовой куртке решила, что горка принадлежит её внуку.
Галина Степановна берёт Кирюшу за руку. Подводит к горке. Встаёт рядом — ноги на ширине плеч, руки скрещены. Как охранник. Смотрит на меня.
Вот так. Пока Кирюша не накатается — подождёте.
Я сажусь на корточки перед Матвеем. Беру его за обе руки.
Мы не пойдём домой, — говорю тихо, ему одному. — Мы будем кататься.
Он смотрит на меня. Глаза мокрые, губа дрожит. Но я держу его за руки, и он кивает. Маленький кивок — но кивок.
Я встаю. Беру его за руку. Подвожу к горке. Ставлю рядом с Кирюшей. Они стоят бок о бок — два мальчика, три с половиной и четыре, в резиновых сапогах, с грязными коленками. Они не ссорятся. Они стоят и смотрят на взрослых.
Площадка муниципальная, — говорю я. Спокойно. Не шёпотом — в полный голос, чтобы слышала вся площадка. Потому что Галина Степановна говорила в полный голос, когда называла меня «мамашей», и я имею право ответить так же. — Горка общая. Мой сын две недели учился на неё залезать. Он боялся, и я каждый день стояла рядом, пока он не перестал бояться. Сегодня вы его напугали обратно.
Галина Степановна открывает рот. Я не даю ей вставить.
Он будет кататься. По очереди с вашим внуком. Один раз ваш — один раз мой. Если вам не нравится — есть ещё две горки. А я больше не уйду и сына не уведу. Мы здесь живём.
Тишина. Семь детей на площадке, четверо взрослых. Никто не двигается. Оксана смотрит на меня поверх двойняшек. Рита у качелей прижимает дочку к себе.
Галина Степановна стоит. Бирюзовая куртка, руки скрещены. Лицо — красные пятна на щеках. Она привыкла что слушаются. Двадцать лет завучем — все слушались. И здесь, на площадке, пять лет — все слушались. Уходили. Уступали. Молчали.
Кирюша дёргает бабушку за рукав.
Баб, пойдём на качели. Баб. Пойдём.
Она не слышит. Смотрит на меня.
Я стою. Матвей держит меня за руку. Крепко, всеми пальцами. Но не прячется. Стоит рядом.
Галина Степановна разжимает руки. Берёт Кирюшу за ладонь. Разворачивается. Уходит к качелям. Трость — она оставила её на скамейке — стоит и ждёт.
Матвей смотрит на меня.
Можно?
Можно.
Он лезет на горку. Одна ступенька, вторая, третья, четвёртая, пятая, шестая. Наверху останавливается. Оглядывается. Я стою внизу, смотрю на него. Он садится. Съезжает. Встаёт.
Ещё!
Ещё.
Он катается одиннадцать раз подряд. Я считаю — одиннадцать. На двенадцатый к нему подходит Кирюша. Молча встаёт рядом. Матвей смотрит на него, потом на меня. Я киваю. Кирюша лезет первый, Матвей — за ним. Съезжают по очереди. Без слов, без драки, без взрослых. Тридцать секунд — и они разобрались сами.
Я сажусь на скамейку. Термос остыл. Руки подрагивают. Я прикусываю губу так сильно, что чувствую вкус — солёный.
Прошла неделя. Мы гуляем каждый день. Галина Степановна тоже. Мы не здороваемся. Она садится на ту скамейку, я — на эту. Между нами — семь метров и тишина.
Кирюша и Матвей на второй день стали кататься вместе. Молча, по очереди, без слов. Один лезет — второй ждёт. Съехал — следующий. Дети разобрались за тридцать секунд. Взрослым понадобился скандал на всю площадку.
Оксана с двойней подсела ко мне на третий день. Достала термос — у неё тоже термос, мы посмеялись.
Она и меня гоняла, — сказала Оксана. — В прошлом году. Сказала, что мои двое слишком шумят и мешают Кирюше. Я ушла на ту площадку, за домом. Там грязно и горка сломана. Ходила туда три месяца. Зря.
Рита — мама девочки — теперь тоже приходит сюда. Раньше обходила стороной. Призналась, что Галина Степановна в первый день сказала ей: «Девочкам лучше в песочнице, горка для мальчиков».
Галина Степановна стала тише. Не молчит — нет, она не из тех, кто молчит. Но тише. Не встаёт у горки, не командует. Сидит на скамейке, следит за Кирюшей. Иногда ворчит — но себе под нос, не на весь двор.
Кирюша вчера поделился с Матвеем лопаткой. Просто протянул — на, бери. Матвей взял. Они копали вместе, молча, серьёзно, как два инженера на стройке.
А Матвей на горку залезает сам. Без моей руки. Каждый раз. Шесть ступенек — раз-два-три-четыре-пять-шесть — и вниз. И смеётся.
При детях, на площадке, при всех — стоило? Ну подумаешь, горка. Можно было уйти на другую. Можно было подождать. Можно было не устраивать сцену, не ставить бабушку в неловкое положение, не показывать ребёнку, что мама конфликтует.
Или я правильно сделала?
***
Вам понравится: