Я стояла у плиты в собственной квартире, в собственном доме, который достался мне от бабушки, и жарила котлеты для гостей, которых позвал муж. Руки двигались сами по себе — нарезать, обвалять, выложить на сковороду. А в голове крутилась одна мысль: как я вообще сюда попала?
Три года назад я была счастлива. Или мне так казалось.
Бабушка Нина умерла тихо, в начале ноября, когда за окном уже лежал первый снег. Она прожила восемьдесят один год, успела вырастить дочь, понянчить внучку — то есть меня — и оставила нам с мамой главное, что у неё было: трёхкомнатную квартиру на улице Республиканской в Ярославле. Старый дом, высокие потолки, скрипучий паркет, огромные окна, из которых видна Волга. Мама от своей доли отказалась — у неё к тому времени была своя жизнь в Костроме, второй муж, своя квартира. Она сказала: «Маринка, это твоё. Бабушка хотела, чтобы у тебя был дом».
Я плакала три дня. Потом засучила рукава и начала делать ремонт.
Мне было двадцать восемь. Я работала администратором в стоматологической клинике — принимала звонки, вела запись, улаживала конфликты с пациентами, следила за расписанием врачей. Работа нервная, но стабильная. Я умела договариваться с людьми. Умела держать порядок. Умела не срываться, когда хочется.
Дмитрия я встретила случайно — он привёз мне заказ из интернет-магазина. Коробка с новым феном, которую я ждала две недели. Он позвонил в дверь, я открыла — и он улыбнулся так, будто мы знакомы сто лет. Не по-хамски, не с прицелом. Просто по-человечески.
— Марина? — спросил он, сверяясь с телефоном.
— Она самая.
— Дмитрий. Распишитесь вот здесь.
Я расписалась. Он уже разворачивался уходить, когда я зачем-то спросила:
— Вы всегда так улыбаетесь незнакомым людям?
Он обернулся.
— Только тем, кто открывает дверь с кофе в руках и виноватым видом, будто я жду уже час.
Я засмеялась. Он тоже.
Мы начали переписываться в тот же вечер.
Дима был простым. Не в плохом смысле — в хорошем. Без понтов, без игр, без той мужской манеры делать из себя загадку. Он работал курьером, не стеснялся этого, говорил прямо: «Пока так, посмотрим, что дальше». Он умел слушать. Умел смеяться над собой. По выходным готовил яичницу с помидорами и считал это серьёзным кулинарным достижением.
Через полтора года мы поженились. Расписались в марте, без пышной свадьбы — просто ресторан на двадцать человек, белое платье, которое мне нравилось, и торт с малиной. Дима переехал ко мне.
Первый год был хорошим. Правда.
Он помогал с уборкой — не каждый день, но помогал. Иногда готовил. Чинил то, что ломалось. Мы разговаривали по вечерам, ходили гулять вдоль набережной, спорили о фильмах. Я думала: вот оно. Вот как это должно быть.
Потом начались визиты Галины Сергеевны.
Свекровь жила в Рыбинске — час езды на автобусе. Приезжала раза три-четыре в год, всегда с гостинцами и всегда с мнением обо всём.
— Марина, у тебя на подоконнике пыль.
— Марина, зачем ты покупаешь готовый фарш? Надо самой крутить.
— Марина, ты опять на работе допоздна? А кто за Димой смотрит?
Это последнее меня убивало каждый раз. «Кто за Димой смотрит». Диме было тридцать два года. Он был взрослым мужчиной, который сам за себя отвечал. Но свекровь говорила об этом так, будто я взяла к себе ребёнка и обязана его кормить, поить и укладывать спать.
Дима при матери молчал. Или кивал. Или уходил на кухню «попить воды» в самый нужный момент.
Я несколько раз пробовала говорить с ним после её отъездов.
— Дим, ты слышал, что она сказала про фарш?
— Ну мам такая, не обращай внимания.
— Я не могу не обращать внимания, когда это говорится в моём доме.
— Да она не со зла. Просто привыкла так.
Я закрывала рот. Делала вид, что всё нормально. Привыкала.
Это была моя ошибка.
На третью годовщину свадьбы Дима решил взять инициативу в свои руки.
— Я сам займусь столом, — сказал он за неделю до праздника. — Ты всегда всё тянешь, в этот раз я хочу.
Я обрадовалась. Серьёзно — обрадовалась так, что обняла его прямо на кухне.
— Правда?
— Правда. Доверься мне.
Утром в день годовщины я уехала к подруге — нужно было забрать кое-что, и заодно я решила дать Диме пространство, не мешать, не подсказывать. Пусть делает сам.
Вернулась в половине четвёртого. Гости должны были прийти в шесть.
Уже на лестнице я почувствовала что-то не то. Запаха готовки не было. Совсем.
Открыла дверь — и увидела Диму, стоящего посреди кухни с растерянным видом. На столе лежали какие-то нарезанные овощи, стояла раскрытая банка шпрот и размороженная, но необработанная курица в пакете. Галина Сергеевна сидела за столом и листала телефон.
— О, Марина приехала, — сказала она, не поднимая глаз.
— Марин, я немного не рассчитал по времени, — сказал Дима. В его голосе было что-то, что мне очень не понравилось. Не виноватость — раздражение. — Может, ты возьмёшь? Ты же быстро.
Я посмотрела на него. Потом на курицу. Потом на часы.
Два часа до гостей.
— Марина, ну чего стоишь? — это уже Галина Сергеевна. — Видишь, что нужна твоя помощь.
— Я помогаю Диме? Или делаю вместо него?
— Марин, не начинай, — сказал Дима. Голос стал жёстче. — Не видишь, я старался? Просто не успел. Не надо устраивать сцены при маме.
Вот этого я не ожидала.
Он только что переложил на меня работу, которую сам же взял. И теперь упрекал меня в том, что я «устраиваю сцены».
Я молча сняла пальто. Молча вымыла руки. Молча взяла курицу, разделала её, поставила запекаться. Нарезала салат. Сварила картошку. Накрыла стол. Всё это заняло ровно час сорок минут.
В шесть пришли гости. Стол был накрыт.
Дима принимал поздравления с улыбкой. Кто-то из его друзей сказал:
— Дим, шикарно накрыто, сам старался?
— Старались вместе, — сказал он.
Галина Сергеевна посмотрела на меня и добавила:
— Марина умница, конечно. Всегда выручит.
Я улыбнулась. Взяла бокал. Сделала глоток.
И почувствовала, как внутри что-то очень тихо и очень отчётливо лопнуло.
Гости разошлись около одиннадцати. Галина Сергеевна осталась ночевать — она всегда оставалась, когда приезжала на праздники.
Я сказала, что пойду к соседке — Людмиле Ивановне, женщине лет шестидесяти, которая жила напротив и с которой я иногда пила чай в трудные вечера.
Людмила Ивановна открыла дверь, посмотрела на моё лицо и без слов поставила чайник.
Мы сидели на её кухне, за окном был март, мокрый снег, огни набережной. Я держала кружку двумя руками и молчала минут пять.
Потом сказала:
— Я устала.
— Знаю, — ответила она.
— Нет. Ты не понимаешь. Я не просто устала физически. Я устала быть той, которая всё держит. Работаю — я. Слежу за домом — я. Принимаю гостей — я. Улаживаю конфликты — я. А он живёт в моей квартире, принимает похвалу за мой труд и смотрит на меня, как на мебель, которая сама себя протирает.
Людмила Ивановна поставила кружку.
— А ты ему говорила?
— Намекала.
— Намёки — не слова.
Я помолчала.
— Я боялась, что если скажу прямо — он обидится.
— А если не скажешь — ты обидишься. Навсегда.
Я пришла домой в половину первого. Дима не спал — сидел в зале с телефоном. Галина Сергеевна уже закрылась в гостевой комнате.
— Где ты была? — спросил он.
— У Людмилы Ивановны.
— Долго.
— Дим.
— Что?
Я присела напротив него.
— Мне нужно тебе кое-что сказать. Не сейчас скандалить — просто сказать. Хорошо?
Он отложил телефон. Что-то в моём голосе, видимо, было такое, что он понял: это не обычный разговор.
— Говори.
— Я не буду больше делать вид, что всё нормально. Сегодня ты взял на себя обязательство, не справился с ним, сорвался на меня и принял похвалу за мою работу. И это не первый раз — это просто первый раз, когда я это называю своими словами. Я живу в своей квартире, работаю, тяну быт, принимаю твою маму — и при этом слышу, что надо «не устраивать сцены». Мне не нужна война. Мне нужен партнёр. Если ты не хочешь им быть — скажи мне об этом честно.
Дима молчал долго. Потом спросил:
— Ты хочешь развода?
— Я хочу, чтобы ты меня услышал.
Он смотрел в стол. Я не торопила.
Наконец он сказал:
— Я слышу.
Следующие несколько недель были странными.
Дима не стал вдруг идеальным мужем — это было бы неправдой. Но он начал делать вещи, которые раньше не делал.
В первый раз он сам, без напоминания, помыл посуду после ужина. Я заметила, но ничего не сказала — просто кивнула. Потом он приготовил гречку с тушёнкой — немудрено, но сам. Потом постирал свои вещи. Потом — наши общие полотенца.
Делал он это неловко. Гречка была пересолена. Полотенца он сложил не так, как я обычно складываю. Я не переделывала. Не комментировала. Это было важно — не переделывать, не комментировать. Потому что если ты каждый раз поправляешь человека, он перестаёт пробовать.
Мы разговаривали больше, чем раньше. Не о бытовых вещах — о другом. О том, как он себя чувствует на работе, о том, что я замечаю у своих пациентов, о том, чего мы оба хотим через пять лет.
Однажды вечером он спросил:
— Ты злишься на меня за тот вечер?
— Нет. Я злилась. Теперь — нет.
— Я вёл себя по-свински.
— Да.
— Мне стыдно.
— Это хорошо, — сказала я. — Стыд — это значит, что ты понимаешь.
В мае снова приехала Галина Сергеевна.
Я не ждала этого визита с тревогой, как раньше. Я просто подготовилась к нему — внутренне.
Она приехала в субботу утром, с пирогами и привычным выражением лица человека, который сейчас будет замечать недостатки.
За обедом — Дима сам разогрел суп, который сварил накануне — Галина Сергеевна огляделась и сказала:
— Дима, ты варил?
— Я.
— Сам?
— Сам.
Она помолчала.
— И как?
— Нормально получилось, мам. Марина научила.
— Я просто показала, где кастрюли, — сказала я.
Галина Сергеевна посмотрела на меня. Потом на сына. Что-то в её лице сдвинулось — не потеплело, нет, но изменилось. Как будто она увидела что-то, чего не ожидала.
После обеда, когда Дима ушёл за хлебом, она сказала мне на кухне:
— Ты его изменила.
— Он сам изменился, — ответила я.
— Одно и то же.
— Нет, Галина Сергеевна. Это разные вещи. Если я его «изменила» — значит, я давила, ломала, переделывала. Я этого не делала. Я просто сказала ему правду о том, что происходит. Что дальше — это был его выбор.
Она налила себе чай. Долго смотрела в окно.
— Я, наверное, не очень его подготовила, — сказала она наконец, тихо. — К жизни. К семье.
Я не стала ни соглашаться, ни спорить.
— Сейчас — справляется, — сказала я.
В июне у нас было что-то вроде второго медового месяца — не в смысле романтики, а в смысле того, как мы стали разговаривать. По-другому. Легче. Без того постоянного напряжения, которое я уже настолько привыкла чувствовать, что перестала его замечать.
Однажды в воскресенье мы лежали на диване — я читала, Дима смотрел в потолок, — и он вдруг сказал:
— Марин.
— Мм?
— Я тут думал.
— О чём?
— О том, что я вёл себя как квартирант. Приехал, занял место, пользовался всем — и ждал, что всё само собой будет. Будет еда, будет чистота, будет порядок. Как будто так и должно быть.
Я отложила книгу.
— И?
— И это было по-скотски. С моей стороны. Ты зарабатывала больше меня. Ты содержала квартиру. Ты тянула всё хозяйство. А я... просто жил.
— Ты не просто жил, — сказала я.
— Марин, не защищай меня.
— Хорошо. Да, ты жил во многом за счёт того, что я делала. И я позволяла этому продолжаться слишком долго — потому что не говорила вслух.
— Почему не говорила?
Я подумала.
— Потому что боялась, что ты уйдёшь. Или что скажешь — ты слишком много требуешь. Или что твоя мама окажется права, и я не умею быть нормальной женой.
Дима медленно повернул голову.
— Что — твоя мама окажется права?
— Она всегда давала понять, что я слишком много работаю, слишком мало занимаюсь домом, слишком... требовательная.
— Марина, — он сел. — Ты самый нетребовательный человек, которого я знаю. Ты три года молчала о том, что тебе тяжело. Это не требовательность — это терпение на грани самоуничтожения.
Я не ожидала этих слов от него.
Почему-то именно от них я заплакала — тихо, без drama, просто слёзы потекли сами.
— Не реви, — сказал он. — Или реви, я не против. Просто знай, что я это понял. Поздно, но понял.
В сентябре Галина Сергеевна снова приехала. На этот раз — с пирогом и без претензий.
Или, точнее, одна претензия всё же была.
За ужином она посмотрела на сына, который сам убрал тарелки, поставил чайник и нарезал пирог, и сказала с каким-то странным выражением:
— Дима. Ты хоть поблагодари её.
Дима посмотрел на мать.
— За что?
— За то, что не сбежала от тебя два года назад.
Я замерла.
Дима медленно кивнул.
— Это честно, — сказал он.
Потом посмотрел на меня.
— Спасибо, Марин. Правда.
Я не нашла, что ответить. Просто взяла кусок пирога. Он оказался с яблоками — мой любимый.
Галина Сергеевна молчала. Смотрела в окно на осенний Ярославль, на крыши, на небо, которое уже по-сентябрьски опускалось низко и тяжело.
— Хороший у тебя вид из окна, — сказала она наконец.
— Бабушкина квартира, — ответила я. — Она умела выбирать места.
— Умела, — согласилась Галина Сергеевна. И — впервые за четыре года — улыбнулась мне без подтекста.
Я часто думаю о том моменте, когда стояла у плиты на третью годовщину и жарила котлеты. О том, как что-то лопнуло внутри.
Сейчас я понимаю: это было не плохо. Это было необходимо.
Иногда нужно, чтобы что-то лопнуло — не отношения, не семья, а та тихая, привычная ложь, которую ты рассказываешь себе каждый день: что так и должно быть, что не стоит говорить, что всё само наладится, что требовать — значит быть неудобной.
Я не переделала Диму. Я не победила свекровь. Я не совершила подвига.
Я просто однажды ночью сказала правду вслух — мужчине, с которым живу, — и дала ему возможность выбрать: кем он хочет быть в этом доме.
Он выбрал правильно.
И это — его заслуга, не моя.
Хотя Людмила Ивановна, когда я рассказала ей всё это, сказала:
— Маринка, не скромничай. Иногда самый трудный поступок — это просто открыть рот.
Она права.
Бабушкина квартира по-прежнему скрипит паркетом. По-прежнему видна Волга из окна. По-прежнему высокие потолки, которые делают любой разговор чуть более серьёзным — как будто пространства вокруг слов достаточно, чтобы они стали настоящими.
Я работаю администратором. Дима работает курьером — и теперь ещё подрабатывает по вечерам в автосервисе, потому что решил, что хочет вносить больше.
Мы готовим вместе по выходным. Плохо — зато вместе.
И когда я возвращаюсь домой вечером, у меня больше нет этого ощущения — будто я прихожу не отдыхать, а заступать на вторую смену.
Это, наверное, и есть нормально.