Дочь спросила это за ужином, не отрываясь от тарелки с макаронами. Семь лет, второй класс, а уже всё замечает. Марина тогда замерла с вилкой на полпути ко рту и почувствовала, как что-то внутри окончательно сломалось.
Не треснуло. Не дало трещину. Именно сломалось — как ломается ветка, которую долго гнули, гнули, а потом перегнули.
Артём сидел напротив и делал вид, что не услышал. Смотрел в телефон. Листал что-то. Может, вакансии. Скорее всего — нет.
Марина познакомилась с Артёмом девять лет назад на корпоративе у общих знакомых. Он тогда работал оператором станка на заводе, получал нормально, был весёлым, надёжным — из тех, про кого говорят «крепкий мужик». Руки из правильного места, не пьёт, не гуляет. Она тогда уже работала аналитиком, снимала квартиру, копила на своё. Тётя Людмила как раз тогда переехала к дочери в Тюмень и сказала: «Маринка, ты мне как родная. Забирай квартиру, живи». Оформили дарственную быстро, без лишних разговоров.
Когда они поженились, квартира была уже её — юридически, полностью, без вопросов. Двушка на Уралмаше, не центр, но добротная: хороший ремонт, третий этаж, тихий двор. Артём въехал к ней. Сначала шутил, что живёт «у хозяйки». Она смеялась вместе с ним. Тогда казалось — это просто юмор.
Потом родилась Алина. Потом завод начал сокращать людей. Потом Артём попал под сокращение.
— Ничего, найду что-нибудь, — сказал он тогда. — Рынок сейчас сложный, но я разберусь.
Прошло полгода.
Марина вставала в шесть утра. Будила Алину, собирала её в школу, делала завтрак, сама перехватывала кофе на ходу. Ехала на работу через весь город. Восемь часов за таблицами, отчётами, звонками. Потом магазин. Потом домой — готовить ужин, проверять уроки, купать ребёнка, укладывать спать.
Артём в это время был дома.
Формально он «искал работу». На деле — сидел за компьютером. Иногда действительно просматривал что-то на hh.ru, но без особого рвения. Чаще играл. Или смотрел YouTube. Или просто лежал. Когда Марина приходила домой, ужин был не готов, в раковине стояла посуда, Алина делала уроки сама.
— Артём, ты мог бы хотя бы посуду помыть, — говорила Марина, стараясь держать ровный тон.
— Я весь день искал работу, — отвечал он. — Устал психологически. Ты не понимаешь, каково это — чувствовать себя невостребованным.
Она понимала. Она правда старалась понять. Первые два месяца — понимала. На третий — начала сомневаться. На пятый — устала сомневаться.
Коммуналка, продукты, одежда для Алины, кружки, репетитор по математике, кредит за машину — всё это висело на ней. Артём получал пособие по безработице — копейки. Иногда говорил «надо бы занять у матери», но никогда не занимал. Зато мать звонила часто.
Галина Викторовна появилась в их жизни активнее примерно на четвёртый месяц после сокращения сына. Сначала просто приезжала — поддержать, привезти пирогов, пожалеть Артёмку. Марина не возражала. Свекровь была женщиной резкой, но не злой. Так казалось.
Потом что-то изменилось.
— Марина, ты не думаешь, что слишком давишь на него? — сказала Галина Викторовна однажды за чаем, пока Артём курил на балконе. — Мужчина должен чувствовать себя главой семьи. А ты всё сама, сама — вот он и потерялся.
Марина отставила кружку.
— Галина Викторовна, я не давлю. Я просто работаю, потому что больше некому.
— Ну вот. Ты даже сейчас так говоришь. «Некому». Как будто он инвалид.
— Он здоровый человек тридцати девяти лет, — сказала Марина спокойно. — Я жду, когда он найдёт работу.
Свекровь поджала губы и больше тему не поднимала. В тот раз.
Следующий разговор случился через три недели. Снова на кухне, снова за чаем. Но теперь пришла не одна — привела с собой какую-то распечатку.
— Вот, смотри, — сказала она, разглаживая листок на столе. — Я всё посчитала. Если продать твою квартиру и мою однушку, можно взять хорошую трёшку в Академическом. Район новый, школы хорошие, Алине удобно будет. И Артёму психологически легче — он говорит, ему некомфортно жить в чужом жилье.
Марина смотрела на листок с цифрами. Потом на свекровь. Потом на Артёма, который стоял в дверях кухни и молчал.
— Артём, — сказала она тихо. — Ты это поддерживаешь?
Он пожал плечами. Потом сказал:
— Ну, в принципе, логично же. Общее жильё — это другое дело. Я бы чувствовал себя...
— Стоп, — перебила Марина. — Ты полгода не работаешь. Я плачу за всё. И сейчас ты говоришь мне, что тебе некомфортно жить в моей квартире, которая была моей до нашего брака?
— Марина, ну зачем ты так, — начала Галина Викторовна.
— Галина Викторовна, — Марина повернулась к ней, и в голосе не было ни раздражения, ни дрожи. Только усталость. Очень глубокая усталость. — Эта квартира не является совместно нажитым имуществом. Она оформлена дарственной до брака. Продать её я могу только сама и только по своему желанию. Моего желания нет.
— Но ведь семья — это...
— Семья — это когда оба работают и оба вкладываются. — Марина встала. — Прошу вас закончить этот разговор.
Той ночью она не спала. Лежала и смотрела в потолок, слушала, как Артём дышит рядом, и думала. Не о квартире. О другом.
О том, что прошло полгода, а он не прошёл ни одного собеседования очно. Только «смотрел вакансии». О том, что за всё это время он ни разу не сказал «я разберусь с ужином» без напоминания. О том, что когда Алина болела и Марина брала больничный, Артём продолжал сидеть за компьютером, потому что «всё равно дома». О том, что на все её слова у него был один ответ: рынок труда сложный, ему психологически тяжело, она не понимает.
А она понимала. Она всё понимала.
Просто не то, что он имел в виду.
Утром она встала, собрала Алину в школу, отправила её с соседкой — та иногда выручала. Вернулась домой. Артём спал.
Она достала из кладовки большую сумку. Аккуратно, без грохота и скандала, собрала его вещи. Одежду, бритву, зарядки, ноутбук, документы. Поставила сумку у двери. Потом разбудила мужа.
— Вставай.
Он открыл глаза. Увидел сумку. Сел на кровати.
— Что это?
— Твои вещи, — сказала Марина. — Я прошу тебя уйти.
Он не верил. Потом злился. Потом звонила Галина Викторовна — сначала с угрозами, потом со слезами, потом снова с угрозами. Артём приходил под дверь, звонил, писал. Говорил, что она разрушает семью. Что Алина пострадает. Что он вот-вот найдёт работу.
— Артём, — сказала она ему в трубку на третий день. — Если ты найдёшь работу — хорошо. Это тебе поможет в твоей жизни. Но не в нашей. Нашей больше нет.
Замки она сменила в тот же день, когда он ушёл. Слесарь приехал через час.
Заявление на развод подала через неделю.
Суд длился три месяца. Артём пытался претендовать на квартиру — его юрист напирал на то, что они жили там совместно. Марина пришла с документами: дарственная, оформленная за два года до регистрации брака. Судья посмотрела бумаги, посмотрела на Артёма, посмотрела на Марину.
— Исковые требования в части раздела квартиры отклонить.
Галина Викторовна сидела в зале и громко выдохнула. Марина не обернулась.
На выходе из суда Артём догнал её у лестницы.
— Марин, подожди. Послушай...
— Артём, — она остановилась. — Я тебе не желаю плохого. Правда. Но мне больше не о чем с тобой говорить.
Она спустилась по ступенькам и вышла на улицу. Март, солнце, лужи. Она шла к машине и думала, что впервые за очень долгое время у неё ничего не болит внутри.
А потом случилось то, чего она не ожидала.
Через месяц после развода ей позвонила Ольга — коллега с работы, с которой они иногда обедали. Голос был странный, будто Ольга не знала, говорить или нет.
— Марин, я не знаю, надо ли тебе это знать. Но я видела Артёма.
— И?
— Он работает. Уже, судя по всему, давно. Я его встретила у бизнес-центра на Малышева, он выходил в костюме. Разговорилась с ним. Он думал, я не знакома с тобой близко. Рассказал, что устроился в логистическую компанию менеджером ещё... — Ольга запнулась. — Ещё четыре месяца назад.
Марина молчала.
Четыре месяца назад — это значит, пока они ещё жили вместе. Пока он говорил, что рынок труда сложный. Пока она оплачивала всё — продукты, коммуналку, кружки Алины. Пока он сидел дома и объяснял ей про психологический дискомфорт.
— Марина? Ты там?
— Да, — сказала она. — Спасибо, Оль. Я услышала.
Она положила трубку и долго сидела у окна. За стеклом была весна — уже настоящая, майская, с листьями и запахом тополей.
Она думала, что должна чувствовать злость. Ярость. Желание позвонить ему и высказать всё.
Но вместо этого почувствовала только одно: как хорошо, что она всё сделала правильно. И как хорошо, что сделала это вовремя.
Алина спросила тогда, за ужином — почему папа дома, а деньги приносит только мама. Марина не ответила. Сменила тему, налила компот, включила мультик.
Но именно тогда что-то внутри сломалось. И это оказалось не катастрофой.
Это оказалось началом.
Летом Марину повысили — дали отдел, прибавили зарплату. Она сделала Алине комнату: переклеила обои, купила новый стол, повесила полки. Сама. С дрелью и шпаклёвкой, по урокам с YouTube, с руками в пыли и с чувством, которое трудно описать словами — когда делаешь что-то своими руками в своём доме и знаешь, что никто не придёт и не скажет, что ему здесь некомфортно.
Однажды Алина сидела рядом и смотрела, как мама вешает полку.
— Мам, а ты всё умеешь?
Марина засмеялась. Наверное, впервые за долгое время — по-настоящему, без усилия.
— Не всё. Но учусь.
Алина подумала и сказала серьёзно:
— Я тоже буду учиться. Чтобы всё уметь самой.
Марина посмотрела на дочь. Семь лет, косички, серьёзное лицо.
— Договорились, — сказала она.
И подала ей отвёртку.