Светлана поставила чашку с кофе на стол и закрыла глаза на три секунды. Три секунды тишины. Последние три секунды перед тем, как всё начнётся заново.
Телефон на кухонном подоконнике завибрировал ровно в семь сорок пять. Как всегда. Как каждое утро последних двух лет.
Сергей снял трубку, не взглянув на жену, и сразу нажал на громкую связь.
— Серёжа, ты позавтракал? — голос Галины Петровны заполнил кухню раньше, чем запах кофе успел рассеяться.
— Да, мам.
— Что ела? Она тебе что сделала?
Светлана медленно отпила кофе. Она давно перестала удивляться тому, что свекровь называет её «она», «эта» или «твоя жена» — с таким выражением, будто произносит что-то неприличное.
— Яичница, — ответил Сергей и зевнул.
— Яичница. — Пауза. Недовольная. Театральная. — Серёжа, я вчера тебе оставила контейнер с гречей и котлетами. Она что, не разогрела?
— Мам, всё нормально.
— Ничего не нормально. Ты работаешь на заводе, физически устаёшь, тебе нужна нормальная еда, а не яичница из трёх яиц.
Светлана поднялась, поставила чашку в раковину и тихо ушла в ванную. Потому что если останется — скажет что-нибудь. А говорить пока рано.
Пока.
Они познакомились четыре года назад на свадьбе общих друзей. Сергей был высоким, спокойным, с той особой немногословностью, которую женщины часто принимают за надёжность. Он работал инженером-наладчиком на крупном заводе, получал хорошо, не пил, не изменял — по крайней мере, так казалось. Светлана тогда только открыла собственное место в салоне, арендовала кресло, копила на своё оборудование. Жизнь казалась правильной. Перспективной.
О маме Сергей говорил мало, но тепло. «Она у меня строгая, но справедливая». Светлана решила, что это хорошо. Строгая мать — значит, воспитала порядочного человека.
Первый тревожный звонок прозвучал ещё до свадьбы, на смотринах. Галина Петровна жила одна в двушке на Уралмаше — мужа похоронила десять лет назад, второго так и не завела. Открыв дверь, она оглядела Светлану с ног до головы и сказала без предисловий:
— Руки покажи.
Светлана опешила, но протянула руки. Галина Петровна осмотрела ладони, хмыкнула.
— Парикмахер, значит. — Это прозвучало так же, как «значит, дворник».
Сергей тогда засмеялся. Сказал: «Мам, ну что ты». И ничего больше.
Светлана решила, что привыкнет. Что притрутся. Что пожилой одинокой женщине просто нужно время привыкнуть к чужому человеку рядом с сыном.
Она ошиблась.
После свадьбы звонки начались на третий день. Поначалу — по одному в сутки. Потом по два. Потом три. Галина Петровна звонила утром, чтобы узнать, чем Сергей завтракал. В обед — напомнить, что у него плохой желудок и ему нельзя есть острое. Вечером — уточнить, не засиделся ли он на работе и не простудился ли.
Светлана поначалу относилась к этому философски. Ну, любит мать сына. Ну, переживает. Пусть звонит.
Но Сергей всегда включал громкую связь. Всегда. Даже когда Светлана только пришла с работы и сидела тут же, на кухне, в двух шагах. Галина Петровна говорила — Светлана слышала. И постепенно до неё стало доходить: это не случайность. Это формат.
— Серёжа, ты спросил её, почему в прошлый раз борщ был несолёный?
— Мам...
— Я серьёзно. Несолёный борщ — это неуважение к мужу.
— Галина Петровна, — не выдержала тогда Светлана, впервые вмешавшись в разговор, — я просто немного не досолила. Это бывает.
Пауза. Долгая. Ледяная.
— Серёжа, она всегда так разговаривает со старшими?
Сергей посмотрел на жену. Светлана ждала. Ждала, что он скажет: «Мам, Света права, это мелочь». Или: «Мам, не надо так». Или хотя бы просто сменит тему.
Он сказал:
— Свет, ну не заводись.
И всё.
Инспекции начались на шестом месяце совместной жизни. Галина Петровна приезжала без предупреждения — просто звонила в дверь в районе полудня, когда знала, что Сергей на работе, а Светлана выходная или только вернулась с утренней смены.
Заходила, не снимая пальто, и начинала методичный обход квартиры. Трогала пыль на полках, заглядывала в духовку, открывала холодильник.
— Почему полка в холодильнике такая грязная?
— Она чистая, Галина Петровна.
— Я вижу разводы.
Светлана стояла в дверях кухни и смотрела, как чужая женщина хозяйничает в её доме. В её холодильнике. Среди её продуктов.
— А это что за кетчуп? Серёже нельзя кетчуп, у него гастрит.
— Это мой кетчуп. Сергей его не ест.
— Откуда ты знаешь, что он ест, а что нет? Ты его знаешь три года. Я его знаю тридцать шесть лет.
Светлана тогда промолчала. Ушла в комнату, закрыла дверь и просидела там полчаса, глядя в стену. Потом вышла, убрала после свекрови остатки её «проверки» и поехала на работу.
Вечером попыталась поговорить с Сергеем.
— Серёж, мне не нравится, что мама приезжает без звонка и проверяет холодильник.
— Она просто беспокоится.
— О чём? О разводах на полке?
— Свет, она пожилая женщина. Одна живёт. Ей нужно куда-то энергию девать.
— Пусть девает её в своём холодильнике.
Сергей вздохнул с таким видом, будто она сказала что-то неприличное.
— Ты эгоистична, знаешь?
Светлана посмотрела на него долго. Потом кивнула. Встала. И пошла мыть посуду, потому что больше говорить было не о чем.
Она работала по десять-одиннадцать часов. Стояла на ногах весь день, держала ножницы, тянулась к головам, улыбалась клиентам даже когда болела спина и гудели ноги. Парикмахерский труд — это не «просто стричь». Это шесть-восемь голов в смену, это каждый раз новый человек с новым настроением, новыми ожиданиями, иногда агрессией или нытьём, и твоя задача — отработать так, чтобы он ушёл довольным.
Светлана любила свою работу. По-настоящему. Но домой возвращалась опустошённой — физически и эмоционально. Мечтала о тишине, о горячем душе, о том, чтобы просто лечь и не думать ни о чём.
Вместо этого — громкая связь на кухне. Голос Галины Петровны из телефона. И Сергей, который сидит с видом человека, которому всё это тоже немного надоело, но менять он ничего не собирается.
Однажды вечером, уже после полуночи, когда она мыла голову под душем и вдруг заплакала — просто так, без причины, или со всеми причинами сразу — Светлана поняла: что-то в ней сломалось. Не надорвалось. Не треснуло. Именно сломалось.
Она больше не хотела объяснять. Не хотела терпеть. Не хотела каждое утро просыпаться и думать: сегодня что-нибудь случится или обойдётся?
Ужин у свекрови был назначен на субботу. Галина Петровна позвала «всю семью» — то есть Сергея, Светлану и двоюродную сестру Сергея Наташу с мужем. Накрыла стол по-серьёзному: холодец, сельдь под шубой, жареная картошка, три вида салатов.
Первые полчаса всё шло сносно. Говорили про работу, про погоду, про то, что на Уралмаше снова меняют трубы. Светлана сидела тихо, ела, отвечала на вопросы односложно. Она чувствовала напряжение — то самое, перед грозой, когда воздух становится густым.
Гроза началась с картошки.
— Свет, ты картошку-то пробовала? — спросила Галина Петровна с нарочитой ласковостью.
— Да, вкусная.
— Вот. Настоящая картошка. Не то что... — она сделала паузу, — ну, ты понимаешь.
Наташа опустила вилку. Муж Наташи вдруг очень заинтересовался своей тарелкой.
— Галина Петровна, — сказала Светлана спокойно, — вы о чём?
— Да я так. Просто картошка у тебя всегда какая-то варёная выходит. Как каша. Серёже не нравится, он мне говорил.
Светлана посмотрела на Сергея. Тот изучал узор на скатерти.
— Серёжа говорил? — переспросила она тихо.
— Ну не жаловался, конечно. Он деликатный. Но я же вижу, как он ест. Без аппетита ест дома. А здесь — смотри, вторую тарелку берёт.
— Может, здесь просто другая компания, — сказал вдруг муж Наташи. Его звали Вадим, и Светлана мысленно поставила ему памятник.
Но Галина Петровна уже разошлась.
— Я не понимаю вообще, — продолжала она, обращаясь ко всем сразу, — как можно работать целый день и не найти времени нормально накормить мужа? Я работала на двух работах и всегда успевала. Потому что семья — это главное. А когда женщина ставит себя на первое место...
— Остановитесь, — сказала Светлана.
Тишина упала резко, как стекло.
— Что? — Галина Петровна моргнула.
— Я говорю: остановитесь. — Светлана положила вилку. Ровно. Без грохота. — Я не буду сидеть за вашим столом и слушать, как вы обсуждаете мою кухню, мою картошку и мой аппетит. Это некрасиво. И вы это знаете.
— Светлана, — начал Сергей.
— Нет. — Она посмотрела на него. — Сначала ты. Ты слышал всё это. Прямо сейчас. Ты что-нибудь скажешь?
Сергей открыл рот. Закрыл. Посмотрел на мать. Потом снова на Светлану.
— Мам, ну может, хватит на эту тему, — произнёс он наконец — тихо, виновато, с интонацией школьника, которого поймали на списывании.
Этого Светлана и боялась. Не скандала. Не грубости. Вот этого: «ну может, хватит» — вместо «мама, ты не права».
Она встала, взяла сумку.
— Спасибо за ужин. Всё было очень вкусно, — сказала она Галине Петровне — ровно, без сарказма. И вышла.
Домой она добралась на такси. Сергей вернулся через час, молчаливый, с видом человека, который только что пережил что-то тяжёлое.
— Ты устроила сцену, — сказал он с порога.
— Я ушла из-за стола. Это не сцена.
— При Наташе, при Вадиме...
— Серёжа. — Светлана сидела на диване, поджав ноги. Голос у неё был спокойный — не от безразличия, а от усталости, за которой уже нет сил злиться. — Я хочу спросить тебя один раз и один раз услышать ответ. На чьей ты стороне?
— Это не вопрос сторон.
— Именно вопрос сторон. Два года я слушаю твою мать по громкой связи. Два года она приходит без предупреждения и проверяет мой холодильник. Два года она говорит мне при тебе, что я плохо готовлю, плохо убираю, недостаточно хорошо отношусь к тебе. И ты ни разу — ни разу — не сказал ей: «Мам, стоп». Ни разу. Я правильно понимаю?
Сергей молчал.
— Значит, правильно.
— Она пожилой человек, Свет. Она одна. Что мне, запретить ей звонить?
— Не запретить. Объяснить ей, что наш дом — наш дом. Что её мнение о моей картошке меня не касается. Что если она хочет видеть тебя — она видит тебя, но не приходит проверять мои полки. Это не запрет. Это нормальные границы.
— Ты не понимаешь её.
— Я понимаю тебя, — сказала Светлана. — Ты не собираешься ничего менять. Ты никогда не собирался. Ты думаешь, что я должна адаптироваться, потому что «она пожилая» и «она одна». А я — что, не одна? Я каждый вечер прихожу домой одна. К тебе, который включает ей громкую связь.
Сергей ушёл в спальню. Светлана осталась на диване.
Ночью она не плакала. Просто лежала в темноте и думала о том, что завтра у неё три клиента с утра, потом две окраски, потом, может быть, получится выпить кофе в тишине.
Сергей уехал к матери через три дня. Сказал: «мне нужно подумать». Собрал сумку — аккуратно, без демонстраций — и уехал на Уралмаш.
Светлана закрыла за ним дверь.
Постояла в прихожей.
И первое, что почувствовала — не боль, не обиду. Тишину. Настоящую, плотную, свою.
Она прошла на кухню, сварила кофе. Выпила его медленно, глядя в окно на заснеженные крыши Екатеринбурга. Никто не позвонил по громкой связи. Никто не спросил, что она приготовила на завтрак.
В эту минуту Светлана поняла кое-что важное: она забыла, каково это — быть хозяйкой в собственном доме.
Две недели прошли неожиданно легко. Она работала, заходила к подруге Оксане пить чай, один раз сходила на маникюр — просто так, в рабочий день, потому что захотелось. Убирала квартиру тогда, когда считала нужным. Готовила то, что хотела. Один вечер поела роллов прямо из коробки, сидя в кресле перед сериалом.
Это звучит мелко. Но это было её.
А потом позвонил Сергей.
— Свет, я всё обдумал. Мне кажется, мы можем решить всё это. Я готов поговорить с мамой.
Она молчала секунду.
— Поговорить — это как? Объяснить ей, что нельзя приходить без предупреждения?
— Ну... попросить быть помягче.
— «Помягче», — повторила Светлана.
— Ну да. Она же не со зла. Она просто привыкла...
— Серёжа. Ты два года наблюдал, как она унижает меня. И сейчас предлагаешь попросить её быть «помягче». Ты понимаешь, что это означает? Это означает, что ты до сих пор не понял, в чём проблема.
— В чём же проблема? — в его голосе мелькнуло раздражение.
— Проблема не в том, что она злая. Проблема в том, что ты позволяешь ей. Каждый раз. Снова и снова. Ты включаешь громкую связь. Ты молчишь за столом. Ты говоришь «ну не заводись» вместо того, чтобы сказать «мам, хватит». Проблема — ты.
Долгое молчание.
— Ты хочешь развода? — спросил он наконец.
Светлана удивилась сама себе: она не почувствовала страха. Ни капли.
— Я хочу нормального брака. Но нормальный брак возможен только тогда, когда мужчина умеет защищать свою семью. Свою. Не мамину. Если ты не можешь — это честно. Но тогда нам не по пути.
Сергей повесил трубку.
Он приехал лично через неделю. Позвонил в дверь. Стоял на пороге с пакетом — там была какая-то еда, кажется, мать передала. Светлана этого не оценила.
— Я поговорил с ней, — сказал Сергей. — Серьёзно. Она обиделась, но я объяснил. Сказал, что без звонка приезжать нельзя. Она согласилась.
— Хорошо, — сказала Светлана. — Это хорошо, что ты поговорил.
— Значит, я могу вернуться?
Она смотрела на него. На этого человека, которого любила когда-то. Который был добрым, спокойным, надёжным — как ей казалось. Который не пил, не изменял, зарабатывал, не кричал. У которого было одно слепое пятно размером с маму.
— Серёжа. Ты поговорил с ней один раз. После двух лет. После того, как я ушла, по сути. Это не изменение. Это попытка вернуть всё, как было.
— Но ведь надо с чего-то начинать.
— Надо. Только начинать надо было раньше. Когда я тебя просила. Когда я говорила тебе, как мне плохо. Ты тогда говорил «не заводись» и шёл ужинать. Помнишь?
Он помнил. Это было видно.
— Я не знаю, смогу ли я тебе доверять снова, — сказала Светлана. — Не потому что ты плохой. А потому что ты так устроен: сначала мама, потом жена. Может быть, ты изменишься. Но я не могу ждать и проверять. Я уже проверяла.
Сергей забрал свой пакет — с маминой едой — и ушёл.
Развод оформили через три месяца. Без скандалов, без делёжки — квартира была её, купленная до брака. Сергей забрал свои вещи и телевизор из спальни, который они когда-то выбирали вместе.
Галина Петровна позвонила один раз — уже после того, как всё было подписано. Светлана взяла трубку.
— Я хочу, чтобы ты знала: ты разрушила семью, — сказала свекровь.
— Галина Петровна, — ответила Светлана спокойно, — семью разрушает не тот, кто уходит. Семью разрушает тот, кто не умеет её строить.
И отключила звонок.
Навсегда.
Весной, когда в Екатеринбурге наконец сошёл снег и на улице стало пахнуть талой водой и тополями, Светлана сидела в своём кресле в салоне — последний клиент ушёл, коллеги разошлись, и можно было посидеть в тишине с кофе из автомата.
Оксана написала в мессенджер: Ты как?
Светлана подумала секунду. Написала в ответ: Хорошо. Серьёзно.
И это была правда.
Не «нормально», не «справляюсь», не «потихоньку». Именно хорошо. Потому что она сама решала, что готовить на ужин. Потому что её холодильник никто не проверял. Потому что утром на кухне была тишина — её тишина, уютная, своя.
Она не знала, что будет дальше. Может, встретит кого-то. Может, нет. Может, просто поживёт для себя — и это тоже ответ, и тоже жизнь.
Но одно она знала точно: хороший мужчина — это не тот, кто не пьёт и не изменяет. Это тот, кто умеет сказать «нет» даже маме, когда мама не права. Кто умеет встать рядом с женой — не позади, не вместо, а рядом.
Такого она больше не пропустит.
Светлана допила кофе, накинула куртку и вышла на улицу.
Пахло весной.