— Куда собралась?!
Дверь хлопнула так, что штукатурка над косяком осыпалась мелкой пылью. Денис стоял в коридоре в расстёгнутой куртке, красный, как человек, который только что выиграл спор в курилке, — и смотрел на два чемодана у зеркала. Большой, тёмно-синий, и маленький, дорожный, с наклейкой какого-то фестиваля трёхлетней давности.
— Ты что — уезжаешь?! Без предупреждения?! Совсем с головой не дружишь?!
Вера вышла из кухни. На ней был обычный домашний костюм, волосы убраны, лицо спокойное — именно такое спокойствие, которое бывает у человека, принявшего решение дня три назад.
— Я уезжаю, — сказала она просто.
— Куда?!
— Денис, мы поговорим. Только не кричи.
Он уставился на чемоданы, потом на неё, потом снова на чемоданы — будто ждал, что они сами всё объяснят.
— Я пригласил родню! — выдал он наконец, как будто это была козырная карта. — Всю! На обед! Двадцать человек, слышишь? Приедут к шести!
Вера секунду молчала.
— Сколько?
— Двадцать. Мать, тётя Рая с мужем, Коля с детьми, крёстная с Самары…
— Денис.
— Что — Денис?
— Ты позвонил им сегодня?
Он чуть замялся.
— Ну, вчера ещё. Мать давно просилась, я сказал — приезжайте в воскресенье, я пригласил, ну и что?
Вера посмотрела на него долго. За восемь лет она научилась видеть, когда он искренне не понимает и когда притворяется, что не понимает. Сейчас — первое. В этом-то и была вся трагедия.
— Хорошо, — сказала она и пошла обратно в кухню.
Он двинулся следом, уже немного сбитый с тона.
На кухне пахло кофе и чем-то смолисто-древесным от диффузора, который Вера поставила месяц назад. Стол был чистым. Никаких кастрюль, никакой суеты. Холодильник — она сама знала — полупустой, потому что закупаться для большого стола она не собиралась.
— Вер, ну объясни мне. Я не понимаю.
Она налила воды из фильтра, выпила половину стакана, поставила на стол.
— Я три недели назад сказала тебе, что в это воскресенье уезжаю к маме. Помнишь?
— Ну, говорила что-то…
— Не что-то. Конкретно. Числа. Я даже написала тебе в мессенджер, у тебя там галочки стоят.
Он нахмурился — то ли вспоминал, то ли уже защищался.
— Ладно, может, я забыл. Но двадцать человек! Их теперь что — разворачивать?
Вера почувствовала, как где-то в груди что-то начинает медленно сжиматься. Не от злости — от усталости. Той самой, которая накапливается не взрывами, а слоями, тихо, год за годом.
— Я не буду готовить на двадцать человек, — сказала она. — Не потому что не хочу. А потому что меня здесь не будет. Я забронировала поезд.
— И ты вот так просто…
— Денис, позвони в ресторан. «Очаг» на Садовой по воскресеньям делает банкеты, я смотрела ещё год назад, когда твоя мать хотела отмечать юбилей. Там нормально.
Он уставился на неё — и впервые за весь разговор молчал. Этот момент тишины был странный. Как пауза перед тем, как понимаешь, что не ты ведёшь этот разговор.
Тётя Рая — это был отдельный разговор.
Вера её знала пятнадцать лет, если считать время знакомства до свадьбы. Высокая, сухая, с перекрашенными в медный цвет волосами и манерой говорить так, словно все вокруг слегка глуховаты. Раиса Петровна работала в бухгалтерии какого-то муниципального учреждения и считала это достаточным основанием иметь мнение обо всём на свете — от воспитания детей до курса доллара.
Именно тётя Рая полгода назад за праздничным столом сказала, глядя в тарелку: «Детей нет, хозяйство не блещет — и чем она вообще занимается?»
Денис не ответил ничего.
Вера убрала тарелки и тоже не ответила ничего. Но что-то тогда надломилось — тихо, почти незаметно, как трещина в стене, которую сначала не видишь.
Сейчас, стоя у окна кухни и глядя, как Денис ходит по коридору с телефоном, она думала именно об этом. Не о двадцати гостях. Не о поезде. О том, что он тогда промолчал — и даже потом, когда они остались вдвоём, ничего не сказал.
— «Очаг» не берёт трубку, — объявил он, заходя.
— Попробуй «Берег».
— Вер, это же дорого.
— Дороже, чем позвонить мне три недели назад и сказать: «Я хочу позвать родню, давай обсудим»?
Он сел на табурет у стола. Это был хороший знак — обычно он садился только когда переставал защищаться.
— Я не думал, что это такая проблема.
— Я знаю, что не думал.
Она произнесла это без злости — и это, кажется, зацепило его больше, чем если бы она накричала.
За окном шумел город, внизу сигналила машина, где-то лаяла собака. Обычное воскресное утро — и совсем необычный разговор, который давно должен был случиться, но всё откладывался.
— Ты уезжаешь насовсем? — спросил он вдруг. Тихо, почти осторожно.
Вера посмотрела на него.
— Я еду к маме на неделю. А потом — посмотрим.
Последнее «посмотрим» повисло между ними не угрозой — вопросом. И ни один из них не знал пока ответа.
Чемоданы стояли в коридоре. Поезд отходил в четыре. До него оставалось три с половиной часа.
А тётя Рая, которая уже, судя по всему, была в пути из своего Реутова, везла с собой не только торт в коробке, но и кое-что ещё — то, о чём Вера пока не знала. И что изменит всё.
Денис дозвонился в «Берег» с третьей попытки. Там взяли трубку, сказали, что зал на двадцать человек свободен, назвали цену — он поморщился, но согласился. Повесил трубку, посмотрел на Веру с видом человека, который только что совершил подвиг.
— Договорился.
— Хорошо, — сказала она и пошла проверять, не забыла ли зарядку.
Он остался стоять посреди кухни.
Вера укладывала в сумку последние мелочи — книгу, которую не успела дочитать, крем для рук, наушники — когда в дверь позвонили. Резко, два раза, как звонят люди, которые считают, что их уже заждались.
Денис открыл.
На пороге стояла тётя Рая — в бежевом пальто, с тортом в руках и с таким видом, будто приехала спасать. Рядом топтался её муж Геннадий — тихий, лысоватый, привыкший за тридцать лет брака к роли декорации.
— Ой, а я пораньше! — объявила Рая, входя без приглашения. — Думаю, помогу с готовкой, Верочка одна не справится!
Она уже тянула с себя пальто, уже смотрела в сторону кухни — и тут увидела чемоданы.
Пауза.
— Это что такое?
Вера вышла в коридор. Они столкнулись взглядами — и обе всё поняли без слов. Рая — что здесь что-то не так. Вера — что этот разговор будет неприятным.
— Добрый день, Раиса Петровна.
— Ты куда-то едешь?! — Рая развернулась к Денису. — Денис, объясни мне!
— Рай, всё нормально, — он забрал у неё торт, поставил на тумбочку. — Обед переносим в ресторан, я всем напишу.
— В ресторан?! — она произнесла это слово так, будто речь шла о чём-то неприличном. — Зачем в ресторан, когда дома можно?!
— Потому что Вера уезжает.
— Я вижу, что уезжает! Но куда и почему?
Вера спокойно застегнула молнию на сумке.
— К маме, Раиса Петровна. Давно собиралась.
— Давно собиралась — это когда родня в гости приехала?! — голос у тёти поднялся на полтона. — Денис, ты это нормальным считаешь?
Денис молчал. Он умел молчать именно в те моменты, когда надо было говорить — это Вера знала лучше всех.
— Раиса Петровна, — сказала Вера ровно, — вы приехали на два часа раньше, чем вас ждали. Я к этому не готовилась.
— Я приехала помочь!
— Я не просила о помощи.
Тётя Рая открыла рот, закрыла, снова открыла. Геннадий деликатно изучал рисунок на обоях.
И вот тут случилось то, чего Вера не ожидала.
Рая вдруг стала другой. Будто сдёрнули какой-то слой — показалась другая женщина. Она поставила сумку на пол, села прямо на банкетку в коридоре — тяжело, по-стариковски — и сказала совсем другим голосом:
— Верочка. Мне надо тебе кое-что сказать. Давно надо было, да всё не решалась.
Вера замерла.
Денис тоже.
Рая посмотрела на племянника — долго, с каким-то странным выражением.
— Денис, иди поставь чайник. Нам с Верой поговорить надо.
— Рая…
— Иди, я сказала.
Он ушёл. Геннадий тихо испарился следом — профессиональный навык.
Рая помолчала, сложила руки на коленях.
— Полгода назад я сказала за столом глупость. Про детей, про хозяйство. Помнишь?
— Помню.
— Я не извинилась. Это было по-свински с моей стороны. — Она произнесла это без театральности, просто, как факт. — Я тогда сама была на взводе, Генка мой в больнице лежал, я не спала — но это не оправдание. Просто объяснение.
Вера смотрела на неё и не знала, что сказать. Она готовилась к скандалу. К напору. К «ты должна, ты жена, ты обязана». А получила — вот это.
— Денис тогда промолчал, — сказала Вера тихо. Не как упрёк — как факт.
— Знаю. Он у нас умеет. — Рая вздохнула. — Это наша семья, Вера. Мы так устроены — молчим, пока не поздно. Мать его так же. И дед так же делал. Это не злость, это… трусость, наверное. Так честнее.
За стеной зашумел чайник.
Вера медленно опустилась на край банкетки рядом с тётей — не потому что простила всё разом, а потому что ноги вдруг стали тяжёлыми.
— Вы сказали, что хотите мне кое-что рассказать. Это про Дениса?
Рая помолчала секунду — одну, но очень весомую.
— Неделю назад мне позвонила Кристина. Знаешь такую?
Вера знала. Кристина — коллега Дениса, они вместе работали в проектном отделе. Вера видела её дважды, на корпоративах. Яркая, громкая, из тех, кто умеет заполнять собой всё пространство в комнате.
— Она позвонила мне, — продолжала Рая, — потому что не знала, как иначе. Сказала, что Денис последние три месяца задерживается у неё. Что она не хотела этого — он сам напросился. И что ей стало стыдно. Вот и позвонила.
Чайник за стеной щёлкнул — выключился.
Денис не выходил.
Может, слышал. Может, нет.
Вера сидела и смотрела на свои руки. Странная вещь — когда получаешь новость, которую где-то внутри уже давно знал, но не разрешал себе знать. Не удивление. Что-то тяжёлое и одновременно почти спокойное, как когда долго ищешь потерянную вещь и наконец находишь — но радости нет, только усталость от поиска.
— Почему вы мне говорите это сейчас? — спросила она.
— Потому что увидела чемоданы, — просто ответила Рая. — И поняла: если не скажу сейчас — потом будет поздно. Ты уедешь, помиришься, вернёшься — и ничего не изменится. А ты заслуживаешь знать правду. Хотя бы это.
В коридоре стало очень тихо.
Вера подняла взгляд на дверь кухни — закрытую, белую, с маленькой царапиной у ручки, которую она сто раз замечала и так и не заклеила.
Вот, значит, как.
Поезд отходил в четыре. Оставалось три часа. И теперь всё, что казалось уже решённым — стало совсем другим вопросом.
Денис вышел сам.
Не через минуту, не через пять — сразу, как будто стоял за дверью и ждал момента. Встал в проёме, смотрел на Веру. Лицо — серое, стянутое, как у человека, у которого кончились заготовленные слова.
— Ты слышал, — сказала Вера. Не спросила.
— Слышал.
Рая встала, одёрнула юбку.
— Пойду найду Геннадия. — И ушла на кухню с таким видом, будто дала им последний шанс — и дальше это уже не её дело.
Они остались вдвоём в коридоре. Двое людей, восемь лет, два чемодана у стены.
Денис сделал шаг вперёд.
— Вера, я объясню…
— Не надо, — сказала она.
— Послушай…
— Денис. — Она посмотрела на него прямо, без слёз, без дрожи в голосе. — Мне не нужны объяснения прямо сейчас. Правда. Потому что любое объяснение — это сейчас попытка сделать так, чтобы я осталась. А я не знаю пока, хочу ли я оставаться.
Он открыл рот. Закрыл.
— Ты уедешь и не вернёшься.
— Я уеду и подумаю. Это разные вещи.
Она взяла большой чемодан за ручку, поставила вертикально. Движение привычное, почти механическое — сколько раз она вот так собиралась, когда они ездили в отпуск вдвоём. Турция, Грузия, однажды Португалия. Он тогда забыл зарядку и полрейса занимал у неё телефон.
Смешное воспоминание в совершенно несмешной момент.
— Вера. Это была ошибка. Я…
— Денис, — она остановилась. — Три месяца — это не ошибка. Ошибка — это один раз, случайно. Три месяца — это выбор. Ты выбирал каждый раз.
Он не ответил. И это молчание было честнее любых слов.
На улице было многолюдно — воскресенье, народ тянулся к рынку, к кофейням, просто гулял. Вера шла к метро, толкая чемодан по плитке, и думала о том, что город выглядит совершенно обычно. Никто не знает, что у неё только что перевернулась жизнь. Мужчина с собакой. Девочка с шариком. Двое студентов с кофе. Всем своё воскресенье.
Она остановилась у витрины цветочного, который работал каждый день без выходных. Хозяин — пожилой армянин Ашот — знал её в лицо, потому что Вера иногда заходила просто так, купить веточку эвкалипта или тюльпаны, когда на душе было серо.
— Уезжаешь? — кивнул он на чемодан.
— Уезжаю, Ашот.
— Далеко?
— К маме.
Он помолчал, завернул ей три белых тюльпана в крафт.
— Бери, так. Маме привезёшь.
Она взяла. Сказала спасибо. Пошла дальше.
До поезда оставалось два часа.
Мама жила в Туле. Небольшая квартира на четвёртом этаже, вечный запах пирогов и старого дерева, кот Фёдор, который не любил никого, кроме хозяйки. Вера звонила ей раз в неделю, но последние месяцы — реже. Всё недосуг, всё какие-то дела.
В поезде она наконец выдохнула.
Поставила сумку на полку, села у окна, прижала к коленям тюльпаны. За стеклом поплыли окраины города — гаражи, промзоны, одинокие берёзы вдоль насыпи. Вера смотрела и не видела ничего — думала.
Не о Кристине. Не о Денисе даже. О себе.
Когда она последний раз делала что-то просто потому что хотела? Не потому что надо приготовить, прибрать, встретить, накрыть, улыбнуться свекрови и промолчать на колкость тёти Раи. А просто — хотела?
Она достала телефон. Увидела три сообщения от Дениса — не открыла. Одно от незнакомого номера — открыла.
«Вера, это Кристина. Я понимаю, что у вас нет причин меня слушать. Но я хочу сказать: вы ни в чём не виноваты. И ещё — он вам врал не только про меня. Если захотите поговорить — напишите».
Вера читала это сообщение дважды. Потом третий раз.
Не только про меня.
Что это значит?
Она убрала телефон в сумку. Поезд набирал ход. Фёдор в Туле, наверное, спал на маминых коленях и понятия не имел, что сегодня к нему приедут.
Мама открыла дверь и сразу всё поняла — по лицу, по чемодану, по тому, как Вера стояла на пороге с тюльпанами и молчала.
Не сказала ничего. Просто обняла.
Они сидели потом на кухне долго — пили чай, говорили о ерунде, о коте, о соседке с пятого, которая завела новую собаку. Мама не спрашивала про Дениса. Она умела ждать.
Уже поздно вечером, когда Фёдор устроился на Вериных ногах и за окном стемнело, мама сказала тихо:
— Ты давно не была собой.
Вера подняла взгляд.
— Я и не заметила когда.
— Я заметила. Ещё два года назад.
Помолчали.
— Мам, что значит — когда человек врёт не только про одно?
Мать помолчала. Встала, подошла к буфету, открыла нижний ящик — и достала конверт. Обычный белый конверт, немного помятый, с именем Веры, написанным от руки.
— Это пришло месяц назад. На мой адрес. Я не знала, отдавать или нет. — Она положила конверт на стол. — Теперь думаю — время пришло.
Вера смотрела на конверт. Почерк незнакомый. Обратного адреса нет.
Она взяла его в руки — плотный, там явно не одна страница. Провела пальцем по краю.
— От кого?
— Не знаю, — сказала мама. — Там нет подписи. Но там есть документы. Я случайно увидела краем, когда открыла по ошибке. Прости.
Документы.
Вера медленно надорвала конверт.
Внутри оказались три листа — распечатки каких-то переводов. Цифры, даты, названия. Одно название повторялось несколько раз — ООО «Меридиан». Компания, о которой Вера никогда не слышала. Но дата первого перевода была — ровно за месяц до их свадьбы.
И ещё одна бумага. Выписка. Счёт в банке — не их общий, чужой. На чужое имя. Но с их домашним адресом в графе регистрации.
Фёдор потянулся и мяукнул — требовательно, по-кошачьи бесцеремонно.
Вера подняла взгляд на маму.
— Мама. Кто такой «Меридиан»?
Та покачала головой.
— Не знаю, доченька. Но тот, кто прислал это письмо — знает тебя. И знает наш адрес. И хочет, чтобы ты знала тоже.
За окном шумел тихий тульский вечер. Фёдор снова устроился на коленях. Три белых тюльпана стояли в стакане с водой на подоконнике.
А Вера сидела с бумагами в руках и понимала одно: то, от чего она уехала сегодня утром — было только верхушкой. Где-то под этим лежало что-то ещё. Что-то, о чём она не знала восемь лет.
И теперь — узнает.
Утром Вера встала рано.
Мама ещё спала, Фёдор дремал на подоконнике, за окном гудел мусоровоз — обычное утро в обычном городе. Только на кухонном столе лежали три листа бумаги, которые Вера перечитала ночью четыре раза.
Она сварила кофе, села, открыла ноутбук.
«Меридиан» нашёлся сразу. ООО, зарегистрировано девять лет назад — за год до их со свадьбы. Сфера деятельности — консультационные услуги. Юридический адрес — Москва, какой-то бизнес-центр на севере. Учредитель — некий Павел Грошев.
Павел Грошев.
Вера произнесла это имя вслух — тихо, в пустую кухню. Ничего не отозвалось внутри. Незнакомый человек.
Она вбила имя в поиск.
Фотография нашлась на странице какой-то строительной выставки двухлетней давности. Мужчина лет пятидесяти, плотный, в сером пиджаке, с уверенным взглядом человека, привыкшего стоять в первом ряду. И рядом с ним — чуть сзади, в тёмном — Денис.
Вера увеличила фото.
Денис. Её муж. На выставке, о которой никогда не рассказывал. Рядом с человеком, о котором никогда не упоминал.
Она закрыла ноутбук. Выпила кофе до дна.
Позвонила Кристине в десять утра.
Та взяла трубку после второго гудка — как будто ждала.
— Я слушаю вас, Вера.
Голос у неё оказался не такой, каким Вера его представляла. Не уверенный, не дерзкий. Усталый. Голос человека, которому тоже несладко.
— Вы написали — не только про вас. Что это значит?
Кристина помолчала секунду.
— Денис работает на Грошева. Неофициально. Уже несколько лет. Я случайно узнала — увидела переписку, он забыл закрыть ноутбук. Там были суммы, Вера. Большие. И схемы, которые… в общем, это не консультации.
— Что это?
— Я не знаю точно. Но тот, кто прислал вам документы — скорее всего, знает. И скорее всего, Грошев об этом тоже знает. Денис в последние недели был очень нервный. Что-то происходит внутри этой компании, какой-то конфликт. Я думаю, вас используют как рычаг давления.
Вера смотрела в окно. Соседский тополь качал ветками — спокойно, равнодушно.
— Почему вы мне это говорите?
— Потому что я не хочу быть частью этого, — просто ответила Кристина. — Я наделала глупостей. Но в этом — не участвую.
Они попрощались. Вера положила телефон на стол.
Денис приехал сам. В полдень — без предупреждения, позвонил уже от подъезда.
Мама открыла дверь, посмотрела на него долго — и молча пропустила.
Он вошёл на кухню. Вера сидела за столом. Перед ней лежали бумаги.
Он увидел их сразу. И по тому, как изменилось его лицо — Вера поняла: всё правда.
— Садись, — сказала она.
Он сел.
— Грошев — кто он тебе?
Денис смотрел на бумаги. Долго. Потом поднял взгляд.
— Это сложно объяснить.
— У нас есть время.
Он потёр лицо руками — жест, который она знала. Так он делал, когда не знал, как начать.
— Восемь лет назад у меня были долги, — сказал он наконец. — Серьёзные. До тебя ещё. Грошев помог. Я думал — просто так. Оказалось — не просто так.
— И ты всё эти годы на него работал.
— Не всё время. Иногда. Когда он просил.
— Просил — это как?
Он промолчал. Но молчание само по себе было ответом.
Вера сложила бумаги обратно в конверт. Аккуратно, без спешки.
— Денис. Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю точно одно: я не вернусь в дом, где восемь лет меня держали в темноте. Это не про Кристину даже. Это про всё остальное.
Он не возражал. Может, впервые за долгое время — не возражал.
За окном качался тополь. Фёдор вошёл на кухню, посмотрел на Дениса с нескрываемым презрением и вышел обратно.
Мама принесла чай — поставила молча и ушла. Умная женщина.
— Что ты будешь делать? — спросил Денис тихо.
Вера посмотрела на него. На человека, которого любила. Которого, может, где-то в глубине ещё любила — но уже иначе. Как любят то, что было, а не то, что есть.
— Буду разбираться, — сказала она. — Сама.
Он уехал в три часа дня. Вера стояла у окна и смотрела, как его машина выворачивает со двора — и исчезает за углом.
В кармане завибрировал телефон. Незнакомый московский номер.
Она смотрела на экран несколько секунд.
Потом взяла трубку.
— Вера Николаевна? — произнёс незнакомый мужской голос. Спокойный, чёткий, деловой. — Меня зовут Павел Грошев. Мне кажется, нам есть о чём поговорить.
Фёдор запрыгнул на подоконник рядом с ней. Тюльпаны стояли в стакане. Солнце падало на кухонный стол.
Вера выдохнула.
— Слушаю вас, — сказала она.
Голос Грошева был именно таким, каким Вера его представляла — ровным, без лишних эмоций, с едва уловимой привычкой говорить так, словно все вопросы уже решены заранее.
— Вы получили конверт, — сказал он. Не спросил.
— Получила.
— Тогда вы понимаете, что документы — это не подарок. Это предложение.
Вера пересела на табурет, прижала телефон плечом, взяла карандаш — старая привычка, помогала думать.
— Какое предложение?
— Простое. Вы подписываете согласие на продажу квартиры на Садовой — той, что оформлена на вас. Мы закрываем все вопросы с Денисом. Все. Он чист, вы свободны, история заканчивается.
Вера медленно постучала карандашом по столу.
Квартира на Садовой. Однушка, которую ей оставила бабушка семь лет назад. Вера сдавала её, деньги откладывала — тихо, на своём счету, Денис об этом знал, но никогда не претендовал. Или делал вид, что не претендует.
— А если я не подпишу?
Грошев помолчал ровно секунду — профессиональная пауза.
— Тогда документы уйдут по другому адресу. Денис это понимает. Думаю, теперь понимаете и вы.
Вера смотрела в окно. Тополь. Небо. Обычный тульский полдень.
— Павел, — сказала она, — можно без отчества?
— Можно.
— Вы позвонили мне сами. Это значит — что-то пошло не по плану. Иначе зачем разговаривать с женой, если можно давить на мужа напрямую?
Молчание.
— Денис вас больше не слушает, — продолжила она спокойно. — Что-то между вами сломалось. И теперь вы ищете рычаг через меня. Я правильно понимаю?
Пауза стала чуть длиннее.
— Вы неглупая женщина, Вера Николаевна.
— Я знаю. — Она положила карандаш. — Квартиру я не продам. Документы можете отправлять куда хотите — я сегодня же сама отнесу копии туда, куда нужно. У меня есть знакомый юрист. Думаю, ему будет интересно.
Грошев не ответил сразу. Впервые за разговор.
— Вы понимаете, что усложняете себе жизнь?
— Я упрощаю, — сказала Вера. — Впервые за восемь лет.
Она нажала отбой.
Положила телефон на стол. Руки были спокойны — удивительно спокойны для человека, который только что разговаривал с тем, кто привык пугать.
Мама вошла на кухню, посмотрела на неё.
— Чай будешь?
— Буду, — сказала Вера.
Села ровно. За окном качался тополь. Фёдор устроился рядом — тяжёлый, тёплый, равнодушный ко всем человеческим драмам.
Впереди было много всего — юрист, документы, разговоры, решения. Длинная, некрасивая, утомительная работа по разбору того, что накопилось за восемь лет.
Но прямо сейчас был чай. Мамина кухня. Тюльпаны на подоконнике.
И ощущение — новое, непривычное, почти забытое — что она снова принимает решения сама.
Юрист нашёлся через два дня.
Его звали Роман Сергеевич, ему было за пятьдесят, он носил старомодные очки и говорил медленно — но каждое слово было точным, как гвоздь, вбитый с одного удара. Вера пришла к нему с конвертом, с распечатками, с записью разговора с Грошевым — она включила диктофон за секунду до того, как ответила на звонок. Старая привычка, сама не знала откуда.
Роман Сергеевич изучал бумаги долго, молча, не меняясь в лице.
— Серьёзно, — сказал он наконец.
— Я понимаю.
— Денис в курсе, что вы здесь?
— Нет.
Он кивнул — без осуждения, просто принял как факт.
— Хорошо. Работаем.
Денис позвонил через три дня. Вера ответила.
Он говорил долго — про Грошева, про долги, про то, как восемь лет назад думал, что справится сам и не хотел грузить её. Вера слушала, не перебивала. Где-то на середине его монолога поняла — он не оправдывается. Он просто наконец говорит правду. Поздно, криво, с трудом — но говорит.
— Я не прошу вернуться, — сказал он в конце. — Я просто хочу, чтобы ты знала всё.
— Я знаю достаточно, — ответила она.
Помолчали.
— Вера. Мне жаль.
Она смотрела в окно. Тополь, небо, кот Фёдор на подоконнике.
— Мне тоже, Денис, — сказала она тихо. — Мне тоже.
Решение она приняла не в сложный момент, не под влиянием злости или слёз. Оно созрело тихо, само — как созревает всё важное, без шума.
Она подала на развод через две недели после возвращения в Москву. Роман Сергеевич вёл документы чётко, без лишних слов. Квартира на Садовой осталась за ней. Грошев затих — видимо, перспектива судебного разбирательства с записью телефонного разговора его не вдохновила.
Денис не противился ничему. Подписал всё, что нужно. Может, почувствовал — что должен. Может, просто устал.
Они встретились последний раз у нотариуса — коротко, деловито, без сцен. В коридоре, уже уходя, он остановился.
— Ты справишься.
— Знаю, — сказала Вера.
И вышла первой.
Однушка на Садовой оказалась светлее, чем она помнила. Вера открыла её в первый раз за два года — предыдущие жильцы съехали ещё в феврале. Прошлась по комнатам, открыла окно. С улицы донёсся городской шум — машины, чьи-то голоса, где-то музыка.
Она поставила на подоконник стакан с тремя белыми тюльпанами — засохшими уже, но всё равно красивыми. Привезла из Тулы, не смогла выбросить.
Огляделась.
Пустые стены, чужой свет, её собственная квартира.
Телефон завибрировал — сообщение от мамы: «Ну как там?»
Вера улыбнулась. Написала в ответ одно слово:
«Нормально».
Поставила телефон на подоконник рядом с тюльпанами. Вышла на середину комнаты. Просто постояла — в тишине, в своём пространстве, в своём воздухе.
Впереди было много всего. Работа, документы, новый быт, долгие вечера наедине с собой. Всё это будет — и трудно, и непривычно, и хорошо.
Но прямо сейчас — просто тишина.
Её собственная.