— Нет, ну ты вообще соображаешь, что происходит? — Борис швырнул на стол скомканную квитанцию. — Мать звонила, говорит, не хватает! Пенсия копейки, а ты сидишь, молчишь!
Лариса стояла у раковины, спиной к нему. Руки медленно, методично вытирала о полотенце — одну, потом другую. Она давно научилась вот так: спиной. Чтобы он не видел лица.
— Я слышу тебя, Борис.
— Слышит она! — он передвинул стул ногой, плюхнулся, вытянул ноги прямо на кухне. — Завтра зарплата. Отдашь матери половину.
Лариса обернулась. Спокойно. Почти.
— Половину?
— Ну, сколько там у тебя. Пусть мать возьмёт.
Матрёна Ивановна — свекровь — жила через два квартала, в двушке, которую Лариса ни разу не видела пустой: там всегда висели новые шторы, стояли пакеты с покупками, а сама Матрёна при каждом звонке вздыхала в трубку так, будто доживала последние минуты. «Денег нет совсем. Хлеб и тот в долг». А потом Лариса случайно увидела её фотографии — дом отдыха в Кисловодске, новый бежевый кардиган, серьги с зелёными камушками. Ничего себе, нет денег.
Борис не работал. Это был факт, который он сам никак не называл. Просто: «сейчас не сезон», «ищу варианты», «не та работа». Последние полтора года — «варианты» всё никак не находились. Зато телевизор работал исправно, особенно когда шёл футбол.
Лариса работала медсестрой в городской поликлинике на Садовой. Смены через день, иногда — ночные подработки. Ноги к вечеру гудели так, что она снимала сменку прямо в коридоре и добиралась до дивана на автопилоте. Борис в это время обычно смотрел повтор вчерашнего матча и спрашивал, есть ли что поесть.
Зарплата у неё была небольшая. Тридцать восемь тысяч — и это с ночными. Из них восемь уходило на коммуналку, ещё часть — на продукты. Борис иногда давал тысячи три из маминой пенсии «на семью». Как будто делал одолжение.
Год назад, в феврале, Лариса открыла отдельный счёт. Не в том банке, где была карточка, куда начислялась зарплата — в другом, маленьком, через приложение. Каждый месяц она переводила туда от пяти до восьми тысяч. Потихоньку. Без шума.
Сейчас там лежало почти восемьдесят три тысячи.
Она сама удивлялась, как это вышло. Просто — переводила, и всё. Почти не думала об этом. Вернее, думала, но не о деньгах — о том, что однажды всё это закончится. Эта кухня, этот диван, этот человек с пультом в руке.
Миша работал водителем в той же поликлинике. Возил врачей на вызовы, иногда — оборудование. Большой, неспешный, с животом, который он сам называл «от хорошей жизни». Он смотрел футбол так же, как и Борис, но это было единственное, что их роднило.
С Ларисой они начали разговаривать случайно — в курилке, которую она посещала не потому, что курила, а потому, что там можно было просто постоять без всех. Миша предложил конфету, она отказалась. На следующий день — снова конфета. Потом — кофе из автомата в коридоре. Потом — просто стали разговаривать.
Он не делал вид, что понимает её лучше, чем было. Просто слушал. Не перебивал. Иногда говорил что-то смешное, и она смеялась — по-настоящему, не из вежливости. Это было странно — смеяться и не чувствовать, что надо это объяснять.
О том, что происходит у неё дома, Лариса рассказала не сразу. Месяца через три. Они сидели в машине, Миша ждал врача, она вышла покурить — и вдруг всё само вылилось. Про Бориса, про свекровь, про деньги, про ощущение, что она живёт в чужом доме, хотя сама же за него и платит.
Миша молчал. Потом сказал:
— Ты так долго собираешься жить?
— Не знаю, — честно ответила Лариса.
— Смотри. Это твоё дело. Но вот так — долго нельзя.
Она тогда разозлилась на эту простоту. А потом поняла, что именно это и нужно было услышать.
Тётя Галя — мамина сестра, не свекровина — жила на другом конце города, в районе старых пятиэтажек возле рынка. Они с Ларисой виделись редко, но именно тёте Гале она позвонила прошлой осенью. Просто так. Без повода.
— Что-то случилось? — сразу спросила тётя Галя.
— Нет. Всё нормально.
— Нормально — это когда не звонят без повода в одиннадцать вечера.
Лариса помолчала.
— Я думаю уйти от Бориса.
Тётя Галя не охнула, не стала говорить «подумай ещё» или «ты понимаешь, что это серьёзно?» Она сказала:
— Давно думаешь?
— Давно.
— Ну, значит, пора.
С тех пор они переписывались иногда. Тётя Галя ни разу не давила, не советовала «ради чего-то терпеть». Просто спрашивала: «Ну как там?» — и этого было достаточно.
Матрёна Ивановна позвонила в тот же вечер, когда Борис швырнул квитанцию.
— Борюша, — говорила она голосом умирающей лебеди, — у меня совсем плохо. Таблетки кончились, а в аптеке вон как цены. Ларочка там не может?
Ларочка стояла в коридоре и слышала всё — у Бориса не было привычки говорить тихо.
— Мать говорит, таблетки надо, — сказал он, перекрыв трубку ладонью.
— Какие таблетки?
— Ну, сердечные, от давления, не знаю я!
Лариса взяла куртку.
— Завтра куплю.
— Она говорит сегодня.
— Борис. Аптека до девяти. Сейчас восемь пятнадцать. Я иду.
Она вышла. Не хлопнула дверью. Просто вышла.
На улице набрала Мише.
— Ты не занят?
— Нет. Что случилось?
— Ничего страшного. Просто дышать охота.
Он засмеялся — негромко, по-своему.
— Ну езжай. Я жду у старого рынка, если хочешь.
Лариса дошла до аптеки, купила таблетки — те самые, недорогие, которые Матрёна Ивановна прекрасно знала и сама купить могла, но предпочитала болеть на расстоянии. Потом поймала маршрутку и поехала к рынку.
Миша стоял у своей машины — куртка нараспашку, руки в карманах. Увидел её — кивнул.
— Выглядишь устало.
— Угу.
— Садись. Кофе есть, из термоса. Нормальный.
Они сидели в машине, пили кофе, и Лариса смотрела на огни города — фонари, витрины, чьи-то силуэты в окнах. Обычный вечер. Обычная жизнь. Только вот у неё на счёте — восемьдесят три тысячи, и с каждым днём она всё отчётливее понимала: когда она уйдёт, это случится не как взрыв. Тихо. Как закрытая дверь.
Борис пока не знал ничего. Матрёна Ивановна — тем более. И они оба думали, что так будет всегда.
Они ошибались.
Борис хватился жены поздно — уже в половине десятого.
Таблетки матери так никто и не отвёз. Матрёна Ивановна позвонила снова, уже раздражённее: «Борюша, ну где Ларочка, я жду». Борис сам не знал, где Ларочка. Он звонил жене раз, другой, третий — телефон молчал. Он натянул куртку, вышел во двор, сел в старую «десятку» и поехал.
Он и сам не знал, куда едет. Просто — туда, где аптека. Потом дальше. Почему-то.
Район старого рынка он увидел издалека — знакомые фонари, ларёк с шаурмой, припаркованные машины вдоль тротуара. И среди них — серая «Газель» с логотипом поликлиники. Борис сбавил скорость.
Он бы, может, и проехал мимо. Если бы не увидел сквозь запотевшее стекло силуэты.
Он остановился. Вышел из машины. Подошёл ближе — и понял всё сразу, без слов, без объяснений. Запотевшие окна говорили сами за себя.
Борис дёрнул дверцу — заперто. Постучал кулаком — раз, другой. Внутри зашевелились. Потом щёлкнул замок, и дверь распахнулась.
Миша выбрался первым. Большой, растрёпанный, с недовольным видом человека, которого оторвали от важного дела. Лариса осталась внутри — Борис краем глаза увидел, как она натягивает куртку, отворачиваясь к окну.
— Ты кто такой? — спросил Борис. Голос у него был странный — тихий, что было на него совсем непохоже.
Миша смотрел спокойно.
— Миша. Коллега Ларисы.
— Коллега, — повторил Борис. — Понятно.
И тут же ударил. Неловко, с замахом — кулак прошёл по скуле, вскользь. Миша качнулся, но устоял. Потёр щёку. Посмотрел на Бориса — без злости, почти с любопытством.
— Ещё раз — отвечу, — сказал он ровно.
— Да ты! — Борис схватил его за грудки. — С моей женой, да?!
Лариса вышла из машины. Стояла, смотрела. Не кричала, не бросалась разнимать. Просто — стояла.
— Борис, отпусти его.
— Молчи! — он обернулся к ней, и в лице у него что-то дрогнуло. — Ты понимаешь, что ты сделала? Это кто вообще? Откуда он?
— Отпусти его, — повторила она.
Миша мягко, но уверенно убрал руки Бориса со своей куртки. Отступил на шаг. Борис не стал снова лезть в драку — понял, видимо, что крупный водитель с пивным животом в реальном столкновении его просто уложит на асфальт без особых усилий.
— Езжай, — сказала Лариса Мише тихо.
Тот посмотрел на неё — долго, с вопросом.
— Всё нормально?
— Да. Езжай.
Миша сел в машину, завёл мотор. Уехал без спешки, как будто ничего особенного и не было. Борис смотрел вслед с видом человека, у которого только что украли кошелёк, а он не успел даже закричать.
Потом повернулся к Ларисе.
— Ты вообще соображаешь, что творишь?!
— Соображаю, — сказала она. — Поехали домой.
Дома скандал разгорелся по-настоящему. Борис ходил по кухне, говорил много, громко, иногда повторялся. Лариса сидела за столом, смотрела на кружку. Внутри у неё было странно — не страх, не стыд. Что-то похожее на усталое облегчение, как бывает, когда долго ждёшь чего-то неприятного, а оно наконец случилось.
— Год, может, больше? — кричал Борис. — Ты всё это время?!
— Борис, успокойся.
— Не буду я успокаиваться! Ты моя жена!
Она посмотрела на него. Он стоял посреди кухни — в мятой футболке, с красным лицом, и был похож на ребёнка, у которого забрали любимую игрушку. Не потому что любит — просто привык, что она есть.
— Я устала, — сказала она. — Иди спать.
— Ты не можешь вот так сказать «иди спать»!
— Могу. Иди.
Он ушёл. Но не спать.
Матрёна Ивановна взяла трубку после первого гудка — будто ждала.
— Мам, — сказал Борис, и голос у него сразу стал другим — жалобным, почти детским. — Мам, тут такое.
Лариса слышала его из коридора. Не специально — просто стены в квартире тонкие, и Борис никогда не умел говорить тихо.
— Она с каким-то мужиком. Прямо в машине. Я сам видел. Водитель какой-то из поликлиники.
Матрёна Ивановна на том конце охнула — с чувством, как актриса на провинциальной сцене.
— Господи! Я так и знала, Борюша. Я всегда говорила — она не наша. Не наш человек. Я тебе говорила?
— Говорила, мам.
— Конечно говорила! А ты — мама, не лезь. Вот тебе и не лезь. А деньги она тебе давала? Зарплату?
— Ну, на хозяйство...
— На хозяйство! — голос Матрёны Ивановны набирал высоту. — А мне — с гулькин нос! Я таблетки купить не могу, а она, значит, по машинам разъезжает! Ты подай на развод. Сразу. Завтра же иди.
— Мам...
— Борис, я тебе мать или кто? Слушай меня. Она тебя унижает. Ты мужчина или нет?
Борис помолчал.
— Я разберусь.
— Разберётся он, — проворчала Матрёна Ивановна уже другим тоном — тем, который означал переключение на себя. — У меня, между прочим, давление с вечера. Таблетки так и не привезли. Вы вообще обо мне думаете?
Лариса тихо отошла от стены. Зашла в ванную, закрылась. Включила воду. Достала телефон и написала Мише одно слово: «Всё нормально».
Он ответил через минуту: «Я знаю. Ты держись».
Она посмотрела на своё отражение в зеркале. Усталое лицо, тёмные круги под глазами, волосы наспех убраны. Медсестра, тридцать четыре года, восемьдесят три тысячи на тайном счёте.
Завтра будет сложный день. Матрёна Ивановна приедет — это уже понятно. Борис будет молчать и смотреть исподлобья или, наоборот, снова кричать. Надо будет идти на работу, надевать белый халат, улыбаться пациентам.
Но что-то изменилось сегодня ночью. Что-то сдвинулось — медленно, как большой камень с горы. И Лариса чувствовала: обратно его уже не закатить.
Матрёна Ивановна приехала на следующий день в половине одиннадцатого — раньше, чем Лариса успела уйти на работу.
Она вошла без звонка — у неё был ключ, который она сделала года три назад, не спросив невестку, — и сразу прошла на кухню. Поставила на стол пакет с какими-то банками, огляделась с видом санитарного инспектора.
— Борюша ещё спит? — спросила она, не поздоровавшись.
— Спит, — сказала Лариса. Она как раз застёгивала куртку.
Матрёна Ивановна посмотрела на неё долго, с нехорошим прищуром.
— Уходишь, значит.
— На работу.
— Ну-ну. — Она опустилась на стул, сложила руки на столе. — Ларис, ты вот скажи мне. По-человечески. Тебе не стыдно?
Лариса остановилась у двери.
— Матрёна Ивановна, я тороплюсь.
— Она торопится! — свекровь всплеснула руками. — Сына моего опозорила, а ей некогда! Я всё знаю, Борис мне рассказал. Всё. Ты хоть понимаешь, что людей ты не жалеешь? Я вот здоровьем плохая, мне нервы нельзя, а ты — нате вам.
Лариса смотрела на неё — на новый розовый джемпер, на серьги с зелёными камушками, те самые, с кисловодских фотографий. «Денег нет, хлеб в долг».
— До свидания, — сказала Лариса и вышла.
На лестнице выдохнула. Долго, медленно, до конца.
Заявление на развод они подали через три недели.
Борис сначала кричал, потом затих, потом снова кричал — уже о другом: что она забирает «нажитое», что он без неё пропадёт, что она разрушает семью. Лариса слушала, кивала, не спорила. Спорить было не о чем и не с кем — Борис умел говорить только монологами, а не разговорами.
Имущества делить было почти нечего. Квартира была съёмная. Из общего — старый диван, телевизор и долг по коммуналке за два месяца, который Лариса, конечно же, закрыла сама.
Она сняла небольшую комнату в пятиэтажке на Речной улице — временно, как сказала себе. Светлая, с большим окном, без чужих вещей, без чужого запаха. Первый вечер там она просто сидела на полу, прислонившись к стене, и смотрела в потолок. Было тихо. Так тихо, что слышно, как за окном едет машина.
Это была её тишина. Не чужая.
Миша помог перевезти вещи на своей машине. Долго не задерживался — занёс коробки, поставил, спросил, нужно ли что ещё. Лариса сказала: нет, спасибо. Он кивнул и уехал.
Они не торопились. Это было, пожалуй, самым странным — после всего, что случилось. Но именно это и было правильно. Лариса впервые в жизни не хотела торопиться. Хотела просто — привыкнуть к себе. Понять, как это — жить без постоянного ощущения, что ты кому-то что-то должна.
Миша звонил через день. Иногда заезжал после смены — привозил что-нибудь несущественное: пакет мандаринов, термос с нормальным кофе, однажды — смешной магнит на холодильник в виде маленькой машины скорой помощи. Лариса смеялась. Он смотрел на неё, когда она смеялась, — с таким видом, будто это было что-то важное.
Через два месяца она переехала к нему.
У Миши была двушка в панельном доме — не новая, но обжитая. Пахла кофе и немного машинным маслом. На кухне висел календарь с расписанием футбольных матчей — он и правда смотрел футбол, никуда не делся этот факт. Но смотрел так, что не мешал. Просто — тихо, с кружкой, иногда комментировал что-то вслух, и Лариса из соседней комнаты иногда отвечала что-нибудь невпопад, и он смеялся.
Быт складывался сам — без переговоров и без войны. Лариса готовила три раза в неделю, Миша — два, остальное — заказывали или обходились. Никто не считал, кто больше вложил, кто меньше. Как-то само выходило поровну.
Тайный счёт она закрыла — перевела деньги на обычную карту, купила себе новые кроссовки, нормальное зимнее пальто и отложила часть на отпуск. Они с Мишей говорили о море. Не как о мечте — как о плане. На август. Куда-нибудь, где тепло и не надо никуда торопиться.
Матрёна Ивановна звонила Ларисе ещё дважды после развода.
Первый раз — с претензией: почему не отдала «борисов» телевизор, он ведь был куплен «на семейные». Лариса объяснила спокойно, что телевизор куплен на её зарплату три года назад, и чек у неё сохранился. Матрёна Ивановна положила трубку.
Второй раз позвонила неожиданно — почти мирно. Голос был другой, тише.
— Ларис, ты как там?
Лариса помолчала секунду.
— Нормально, Матрёна Ивановна. Спасибо.
— Ну и ладно, — сказала та. И тоже замолчала. Потом добавила: — Борька работу ищет. Вроде нашёл что-то.
— Хорошо.
— Ну вот. Бывай.
Больше она не звонила. Лариса не знала — хорошо это или нет. Наверное, просто — так.
Тётя Галя приехала в гости в начале лета. Привезла банку варенья и бутылку вина, огляделась в квартире, познакомилась с Мишей. Они сидели на кухне втроём, говорили ни о чём — о городе, о ценах, о каком-то сериале, который тётя Галя смотрела. Миша рассказал что-то смешное про пассажиров, которых возит, — тётя Галя смеялась до слёз.
Когда они остались вдвоём на балконе, тётя Галя посмотрела на Ларису внимательно — так, как умеют смотреть только немолодые женщины, которые многое видели.
— Ну что, хорошо тебе?
Лариса подумала. Честно.
— Да. Хорошо.
— Видно, — сказала тётя Галя. — У тебя даже лицо другое стало.
Лариса не ответила. Смотрела вниз, на улицу — люди, машины, чья-то собака тянула хозяина к дереву. Обычный летний день. Ничего особенного.
Но где-то внутри — ровно и тепло. Как будто что-то наконец встало на своё место. Не громко, не с фанфарами. Просто — встало, и всё.
Миша вышел на балкон с тремя кружками кофе. Поставил, встал рядом. Локтем несильно толкнул Ларису в плечо.
— О чём молчите?
— О жизни, — сказала тётя Галя.
— Хорошая тема, — кивнул он.
Лариса взяла кружку. Сделала глоток. Кофе был горячий, крепкий, без сахара — как она любила. Миша помнил.
Такие вещи, оказывается, тоже важны. Даже очень.
Август пришёл неожиданно быстро.
Лариса собирала чемодан вечером, за день до отъезда. Раскладывала вещи методично — сначала своё, потом Мишино, которое он накидал горкой на кровати и сказал: «Ты лучше умеешь». Она не спорила. Складывала его футболки, смеялась над одной — старой, с надписью какой-то команды, вытянутой и полинявшей.
— Это зачем брать?
— На пляже носить, — сказал Миша серьёзно.
— Миш, её выбросить надо, а не на пляж.
— На пляже всё равно никто не смотрит на футболки.
Она махнула рукой и положила футболку в чемодан.
Море они выбрали простое — без пафоса, небольшой городок на побережье, гостиница в двух шагах от моря. Миша нашёл по отзывам, показал фотографии: деревянная терраса, синее море, пальма у входа. «Поедем?» — спросил тогда. «Поедем», — сказала она.
Утром они загрузили чемодан в машину. Миша завёл мотор, посмотрел на неё.
— Готова?
— Давно, — ответила Лариса.
Они выехали из города рано — улицы ещё пустые, светло и тихо. Лариса смотрела в окно на мелькающие дома, дворы, остановки. Вот поликлиника на Садовой — белое здание, знакомое до последней трещины на крыльце. Вот перекрёсток, где она каждое утро ждала маршрутку. Вот район старого рынка.
Она смотрела и не чувствовала ни горечи, ни тоски. Просто — город. Её город, в котором была другая жизнь, а теперь началась эта.
Миша включил музыку — что-то негромкое, не футбольные комментаторы, что уже само по себе было приятно. Положил руку на её руку. Не сказал ничего.
И не надо было.
За городом дорога раскрылась широко, и Лариса почувствовала что-то похожее на лёгкость — настоящую, без усилий. Как будто восемьдесят три тысячи на тайном счёте были не просто деньгами. Они были билетом. В один конец — от старого к своему.
Впереди было море. И вся жизнь — тоже впереди.