— Слушай, ты вообще соображаешь, что делаешь?! — Роман вошёл в кухню так, будто дверь была виновата в том, что открывалась слишком медленно. — Тебе предлагают нормальные деньги! Живые! Мама готова заплатить рыночную цену, ну почему ты упираешься?!
Алина стояла у плиты и размешивала что-то в кастрюле. Она не обернулась сразу. Дала мужу выговориться — этому она научилась за восемь лет совместной жизни. Дай Роману выпустить пар, и первые две минуты он кричит сам на себя, не особо нуждаясь в ответе.
— Рома, — сказала она спокойно, — мы уже говорили об этом.
— Говорили! И что? Ты так ничего и не решила! Мама ждёт уже третью неделю!
Алина наконец повернулась. Посмотрела на мужа — высокого, с тем же упрямым выражением лица, которое она замечала у его матери, Нонны Аркадьевны, когда та чего-то хотела. Одна порода. Один прищур.
— Пусть ждёт, — ответила Алина просто.
Всё началось семь месяцев назад, когда умерла бабушка Рита.
Рита Семёновна Колесникова прожила восемьдесят один год — и последние три из них провела в своей двухкомнатной квартире на Садовой почти без посторонней помощи. Почти — потому что Алина приходила каждый день. Сначала через день, потом ежедневно, потом и вовсе перебралась на несколько месяцев, когда у бабушки начали отказывать ноги.
Нонна Аркадьевна, родная дочь Риты Семёновны, появлялась раз в две недели. Привозила что-нибудь в пакете — печенье, апельсины — оставалась минут сорок и уезжала на такси с видом человека, исполнившего долг. Однажды Алина случайно слышала, как та говорила по телефону в прихожей: «Ну сколько можно, она уже сама не ходит, это затянется надолго...»
Рита Семёновна это тоже слышала. У неё был хороший слух — до самого конца.
Незадолго до смерти она попросила Алину вызвать нотариуса. Без лишних слов, без объяснений. Просто сказала: «Принеси мне очки и достань паспорт из верхнего ящика».
Квартиру она разделила пополам — половину Алине, половину Роману. Нонне — ничего.
Когда об этом узнала свекровь, у неё случился такой приступ, что пришлось вызывать скорую. Давление подскочило до двухсот. Врачи сказали — стресс. Нонна Аркадьевна говорила — предательство.
— Продай свою долю в квартире моей матери по-хорошему, пока я прошу, — сказал Роман однажды вечером — уже не криком, а тихо, что было значительно неприятнее. — Ты вообще-то чужая и не должна была ничего получать.
Алина подняла на него взгляд от ноутбука.
— Чужая? — переспросила она.
— Ну... формально.
— Формально я три года меняла ей памперсы, возила на процедуры, ночевала там, когда ей было плохо, — Алина говорила ровно, без надрыва. — А твоя мать приезжала с апельсинами раз в две недели. Это ты называешь «формально»?
Роман потёр лоб. Он не любил этот аргумент — потому что крыть его было нечем.
— Это не меняет сути, — сказал он наконец. — Мама хочет выкупить твою долю. Она предлагает хорошую цену.
— Цену она назовёт сама?
— Мы уже обсуждали — треть от рыночной.
Алина закрыла ноутбук.
— Треть, — повторила она медленно. — Треть от рыночной. За квартиру в центре. Рома, ты слышишь себя?
Он отвернулся к окну. За стеклом уже темнело — город переключался в вечерний режим, где-то внизу сигналила машина, горели фонари. Роман смотрел на всё это с видом человека, у которого закончились слова, но не закончилось раздражение.
— Она твоя свекровь, — сказал он наконец.
— Это я помню, — ответила Алина.
На следующий день она поехала на другой конец города — в юридическую консультацию на проспекте Победы. Нашла её сама, через интернет, прочитала отзывы, выбрала адвоката — Сергея Николаевича Прохорова, специализирующегося на наследственных делах.
Кабинет у него был небольшой, но аккуратный. На столе стопки папок, на стене диплом и несколько благодарностей в рамках. Прохоров оказался мужчиной лет пятидесяти, с усталым, но внимательным лицом — из тех, кто слушает, не перебивая.
Алина выложила документы. Свидетельство о наследстве, выписку из Росреестра, завещание.
— Ситуация понятная, — сказал он, перелистав бумаги. — Вы полноправный собственник своей доли. Никто не может вас заставить её продать. Ни свекровь, ни муж.
— Они оказывают давление.
— Это их право — просить. Ваше право — отказать. — Он помолчал. — Вы планируете продавать?
— Нет.
— Тогда вам нужно знать вот что...
Они говорили больше часа. Прохоров объяснял — спокойно, без лишних слов, как человек, который видел подобное сотни раз. Алина слушала, записывала, иногда переспрашивала. Когда вышла на улицу, в голове у неё был порядок — редкое ощущение в последние месяцы.
Она дошла до ближайшего кафе, заказала кофе и позвонила сестре.
— Ну как? — спросила та сразу.
— Нормально. Всё чисто, всё законно. Адвокат хороший.
— Роман знает?
— Нет, — сказала Алина и отпила кофе. — Пока не знает.
Нонна Аркадьевна позвонила сама через два дня.
Голос у неё был сладкий — тот особый тип сладости, который бывает у людей, когда они чего-то очень хотят и изо всех сил это скрывают.
— Алиночка, ну ты же умная девочка. Зачем тебе эта квартира? Ты же там не живёшь. Я предлагаю честную цену — мы договоримся.
— Нонна Аркадьевна, — ответила Алина, — бабушка Рита сама решила, кому что отписать. Я её решение уважаю.
Пауза.
— Она была старая, — произнесла свекровь осторожно. — Она не всегда понимала, что делала.
Вот оно. Алина этого и ждала.
— Нотариус зафиксировал её дееспособность, — сказала она ровно. — Документально.
Ещё одна пауза — длиннее.
— Ты хочешь со мной воевать? — спросила Нонна Аркадьевна, и сладость в голосе куда-то исчезла.
— Нет, — ответила Алина. — Я хочу, чтобы меня оставили в покое.
Она нажала отбой и посмотрела на экран телефона. Три года памперсов, ночных вызовов скорой, варёной каши в шесть утра и разговоров с Ритой Семёновной о том, как та в молодости танцевала на заводских вечерах — всё это теперь превратилось в «она была старая и не понимала».
Алина убрала телефон в сумку.
Она ещё не знала, что Нонна Аркадьевна, повесив трубку, немедленно набрала своего давнего знакомого — Эдуарда Леонидовича, который имел очень отдалённое отношение к юриспруденции, зато очень близкое — к совсем другим методам решения вопросов...
Эдуард Леонидович Мартынов был из тех людей, которых в приличном обществе не представляют — они просто появляются. Коренастый, всегда в тёмном пиджаке, с манерой смотреть чуть дольше, чем это вежливо. Нонна Аркадьевна познакомилась с ним лет пять назад через общих знакомых — он что-то «решал» для её соседки по даче, и та осталась очень довольна. Чем именно он занимался, Нонна предпочитала не уточнять. Главное — результат.
Они встретились в кафе недалеко от её дома. Нонна Аркадьевна пришла в новом бежевом пальто, с причёской — она всегда следила за собой, даже когда шла договариваться о вещах, которые лучше не афишировать.
— Значит, невестка упёрлась, — сказал Эдуард Леонидович, размешивая сахар.
— Упёрлась. Хамит, грубит, сына настраивает.
Последнее было откровенной выдумкой — Роман сам всё прекрасно понимал и никакой настройки не требовал, — но Нонна умела рассказывать истории так, чтобы в них верили.
— Что вы хотите? — спросил он прямо.
— Хочу, чтобы она продала. По-хорошему или как получится.
Эдуард Леонидович покивал — без удивления, без осуждения. Профессионально.
— Есть варианты, — сказал он. — Можно создать ей неудобства. Юридические. Если у неё там доля, начнём с оспаривания завещания — это долго, нервно, дорого. Люди устают и соглашаются.
— Именно, — оживилась Нонна.
— Но я должен знать: у неё есть адвокат?
Нонна Аркадьевна замолчала. Она не знала. И это её неприятно кольнуло — потому что Алина была не из тех, кто машет руками и плачет. Она была из тех, кто молчит и делает.
Алина в это время стояла в очереди в МФЦ на Ленинградской.
Прохоров посоветовал сделать несколько упреждающих шагов — зарегистрировать обременение, подготовить пакет документов на случай попытки оспорить завещание. «Лучше перестраховаться, — сказал он. — Если там серьёзные люди, они могут попробовать через суд. Это долго, но неприятно».
Алина взяла талончик и села на жёсткий пластиковый стул. Вокруг шуршали бумагами, кто-то громко объяснял оператору про прописку, ребёнок в углу ел печенье и смотрел мультики в телефоне. Обычная жизнь, обычный день — а у неё внутри всё было натянуто, как провод под напряжением.
Она достала телефон и написала Роману: «Буду поздно, не жди с ужином».
Он ответил через минуту: «Где ты?»
«По делам».
Больше он не написал. Алина убрала телефон. Отношения с мужем в последние недели приобрели какую-то странную форму — они жили рядом, разговаривали, иногда даже смеялись над чем-то в сериале по вечерам, но между ними появилось что-то плотное и молчаливое. Роман хотел, чтобы она сдалась. Она не собиралась. И они оба это знали, просто пока не произносили вслух.
Номер вызвали через сорок минут. Алина подошла к окошку, разложила документы — спокойно, по порядку. Оператор, молодая девушка с усталыми глазами, просматривала бумаги, что-то вбивала, уточняла. Всё шло штатно.
Уже на выходе Алине позвонила сестра Романа — Карина.
Карина была на три года моложе брата, жила отдельно и в семейные дела обычно не лезла. Но сейчас в голосе у неё было что-то напряжённое.
— Алин, мне нужно с тобой поговорить. Лично. Можем сегодня?
— Что случилось?
— Не по телефону.
Они встретились через час — в небольшом ресторане на Первомайской, который Карина сама предложила. Та уже сидела за столиком, крутила в руках меню и явно нервничала.
— Мама встречалась с каким-то типом, — сказала Карина без предисловий. — Я случайно узнала. Она думает, что я не в курсе. Эдуард какой-то, Мартынов. Я пробила его в интернете — там ничего нет, вообще, ноль. Такие люди, у которых ноль информации — они обычно не просто так.
Алина слушала молча.
— Я не знаю, что она задумала, — продолжала Карина. — Но ты понимаешь, что это уже не просто разговоры, да?
— Понимаю, — сказала Алина.
— И что ты будешь делать?
— То, что нужно.
Карина посмотрела на неё — внимательно, с каким-то новым уважением.
— У тебя есть адвокат?
— Есть.
— Хороший?
— Хороший.
Карина откинулась на спинку стула и выдохнула.
— Рома знает про адвоката?
— Нет.
— Он будет злиться.
— Да, — согласилась Алина. — Скорее всего.
Они помолчали. Официант принёс воду, спросил про заказ. Карина взяла салат, Алина — только кофе. Есть не хотелось.
— Знаешь, — сказала Карина тихо, — бабушка Рита мне однажды говорила... Незадолго до конца. Что ты для неё была как дочь. Настоящая. Не та, которая с апельсинами раз в две недели.
Алина посмотрела в окно. За стеклом проезжали машины, шли люди — каждый со своим, каждый куда-то.
— Она мне тоже это говорила, — ответила она.
И не добавила больше ничего. Потому что некоторые вещи не нуждаются в продолжении — они просто есть, и этого достаточно.
Вечером, когда Алина вернулась домой, Роман сидел на кухне с ноутбуком. Посмотрел на неё — коротко, оценивающе.
— Где была?
— По делам, — повторила она то же самое, что писала днём.
— По каким делам, Алина? — в голосе появилась та самая тихая интонация, которую она уже научилась распознавать. Не крик — хуже. Холодное, контролируемое давление.
Она поставила сумку на стул, сняла куртку.
— Рома, — сказала она, — я всё сделаю правильно. Можешь мне доверять.
— Я спрашиваю конкретно.
— Я отвечаю конкретно: всё под контролем.
Он смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом вернулся к ноутбуку — резко, демонстративно. Алина налила воды, выпила стоя, глядя в стену.
Где-то в другом конце города Нонна Аркадьевна, скорее всего, уже звонила Эдуарду Леонидовичу с каким-то новым планом. А Прохоров завтра утром ждал Алину на повторную консультацию — с новыми документами и, возможно, с новостями, которые ещё никто не знал.
Алина допила воду и пошла в комнату.
Она была готова. Почти.
Прохоров встретил её на следующее утро с видом человека, у которого есть новости — и не все из них приятные.
— Садитесь, — сказал он, кивнув на стул. — Есть кое-что интересное.
Оказалось, что Нонна Аркадьевна через своего Мартынова уже подала запрос на оспаривание завещания. Основание — «сомнения в дееспособности» Риты Семёновны на момент подписания документов. Прохоров положил перед Алиной копию заявления.
— Они рассчитывают на то, что у вас нет нотариальной справки о дееспособности, — объяснил он спокойно. — Но она у нас есть. Нотариус зафиксировал всё по форме. Плюс я запросил медицинскую карту бабушки — там нет ни одного диагноза, который мог бы поставить под сомнение её вменяемость. Психиатрического освидетельствования не было и не требовалось, но участковый терапевт в последний визит, за три недели до смерти, зафиксировал ясность сознания.
Алина читала документы. Строчки были юридические, сухие, но за каждой из них она видела Риту Семёновну — маленькую, с тонкими руками, которая просила принести очки и паспорт, и смотрела на Алину так, как смотрят люди, принявшие решение и не сомневающиеся в нём.
— Что дальше? — спросила она.
— Дальше суд отклонит иск — у них нет доказательной базы. Но это займёт время. Месяца три, может четыре. Вы готовы?
— Готова.
Прохоров кивнул. Потом добавил, уже чуть тише:
— Есть ещё один момент. Этот Мартынов — я навёл справки. Он дважды фигурировал в делах о давлении на собственников при спорных сделках с недвижимостью. Оба раза ничего не доказали, но осадок остался. Будьте внимательны. Если что-то пойдёт не так — звоните сразу.
Роман узнал про адвоката случайно.
Карина проговорилась — не специально, просто не подумала. Позвонила брату по какому-то бытовому поводу и в конце обронила: «Ну, у Алины же есть Прохоров, она разберётся».
Роман приехал домой раньше обычного. Алина была на кухне — разбирала пакеты после магазина, расставляла по полкам. Услышала, как хлопнула дверь. Обернулась.
По его лицу всё было понятно.
— Ты наняла адвоката, — сказал он. Не спросил — констатировал.
— Да, — ответила она просто.
— И не сказала мне.
— Ты бы стал отговаривать.
Он прошёл в кухню, сел на стул — тяжело, как будто его что-то придавило. Долго молчал. Алина продолжала расставлять продукты — не потому что ей было всё равно, а потому что движение помогало не терять спокойствие.
— Алина, — сказал он наконец, — моя мать подала в суд.
На оспаривание завещания, — ответила она, не оборачиваясь. — Ты знал об этом?
Пауза была достаточно красноречивой.
— Рома.
— Она сказала, что просто проконсультировалась.
— Она подала заявление. Официально. Через Мартынова.
Роман потёр лицо руками. Алина наконец повернулась и посмотрела на него — без злости, без торжества. Просто смотрела.
— Я не знал про заявление, — сказал он. И, судя по голосу, это было правдой.
— Верю, — ответила она. — Но это ничего не меняет.
Суд прошёл через три с половиной месяца.
Нонна Аркадьевна явилась в полной боевой готовности — в строгом костюме, с папкой документов, с адвокатом, которого ей нашёл всё тот же Мартынов. Адвокат был молодой, говорил быстро и уверенно, апеллировал к преклонному возрасту Риты Семёновны и «возможному влиянию третьих лиц» при составлении завещания.
Прохоров не торопился. Он говорил медленно и раскладывал документы один за другим — как карты в пасьянсе. Справка о дееспособности. Медицинская карта. Показания участкового терапевта. Показания соседки с третьего этажа, которая видела Алину у Риты Семёновны почти каждый день на протяжении двух лет. Показания патронажной медсестры, которую Алина нанимала за свои деньги в последние полгода.
Нонна Аркадьевна сидела прямо и смотрела перед собой. Один раз Алина поймала её взгляд — короткий, острый, полный чего-то, что было сложнее злости. Может быть, стыда. Хотя в это верилось с трудом.
Судья удалилась на совещание. Алина вышла в коридор, встала у окна. Роман пришёл на заседание сам — она его не просила. Встал рядом, не говоря ничего.
— Ты злишься? — спросила она.
— На тебя — нет, — ответил он помолчав.
Решение огласили через двадцать минут. Иск отклонён. Завещание действительно. Право собственности Алины подтверждено.
Нонна Аркадьевна вышла из зала не попрощавшись.
Мартынов исчез из её жизни так же тихо, как появился — едва стало понятно, что дело проиграно. Такие люди не держатся за тонущие истории.
Роман несколько дней был молчаливым — переваривал. Алина не торопила. Она вообще перестала торопить события — поняла это где-то между первым визитом к Прохорову и последним заседанием суда. Некоторые вещи должны отстояться сами.
Однажды вечером он пришёл на кухню, пока она читала, сел напротив и сказал:
— Я хочу извиниться. За то, что давил на тебя. Это было неправильно.
Алина отложила книгу.
— Принято, — сказала она.
— И за маму — тоже. Я не могу отвечать за неё, но... мне стыдно за то, что она сделала.
Алина посмотрела на него. За восемь лет она видела его разным — весёлым, усталым, упрямым, растерянным. Сейчас он был честным. Это было, пожалуй, лучшее из того, что она в нём видела.
— Бабушка Рита знала, что делала, — сказала Алина тихо. — Она не была ни старой, ни больной. Она просто знала, кто был рядом.
Роман кивнул. Больше они к этой теме не возвращались.
Квартиру на Садовой Алина решила не продавать.
Она сделала там небольшой ремонт — не глобальный, просто освежила стены, починила кран на кухне, поменяла светильник в прихожей. Оставила Ритины занавески — белые, с мелким цветочным узором. Они пропускали утренний свет так, что комната казалась живой.
Иногда она приезжала туда просто так. Садилась у окна с кофе. Смотрела на улицу, на прохожих, на старый тополь во дворе, который Рита называла «мой».
Здесь всё было на месте. Всё было правильно.
Справедливость — она редко приходит громко. Чаще просто однажды оказывается, что ты сидишь у окна в тишине, и всё вокруг твоё. По-настоящему.
Прошёл месяц
Алина решила развестись с мужем.
Развод оформили тихо — без скандалов, без делёжки посуды и взаимных обвинений. Просто однажды Алина поняла, что держится не за человека, а за привычку. А привычка — это не повод.
Роман не уговаривал. Может, и хотел, но не стал. Он вообще был из тех, кто чувствует, когда решение окончательное — и умолкает.
Они подали заявление в марте. В мае всё было готово.
Алина переехала на Садовую.
Квартира встретила её тишиной и утренним светом, который она уже знала — тем самым, сквозь белые занавески с цветочным узором. Первые несколько дней она просто разбирала вещи, расставляла коробки, привыкала к тому, что теперь здесь можно ходить босиком и не объяснять никому, куда и зачем.
Ритины чашки она оставила на прежнем месте.
Работала Алина бухгалтером в небольшой строительной компании — спокойно, без потрясений. По утрам ездила в офис на метро, по вечерам возвращалась, готовила что-нибудь несложное, иногда звонила сестре или Карине — да, они с Кариной неожиданно для обеих остались в контакте. Бывшая золовка писала первой, поздравила с новосельем, однажды приехала с тортом.
— Ты не обижаешься на Рому? — спросила она как-то.
— Нет, — ответила Алина честно. — Он не плохой человек. Просто мамин.
Карина помолчала и кивнула. Этого объяснения оказалось достаточно.
Нонна Аркадьевна после суда больше не звонила.
Алина не знала, что та думает, и не особенно хотела знать. Некоторые люди входят в твою жизнь как задача — и когда задача решена, они просто остаются где-то за кадром.
Однажды вечером Алина сидела у окна с кофе — своего, в своей чашке, в своей квартире — и смотрела на старый тополь во дворе. Тот самый, который Рита называла «мой».
Было тихо. Было хорошо.
Она подумала о бабушке Рите — как та смотрела на неё в последние месяцы. Не с жалостью, не с благодарностью даже. Просто — с пониманием. Как смотрят на человека, которому доверяют.
Алина допила кофе. Поставила чашку на подоконник.
За окном шелестел тополь. Жизнь продолжалась — тихая, своя, настоящая.