— Совсем мозги отшибло?! — Виктор зашёл на кухню и с порога бросил эту фразу так, будто давно её держал — как камень в кулаке. — Мать на хлебе сидит, а ты по салонам разъезжаешь!
Света не обернулась сразу. Она стояла у раковины, мыла чашки — методично, одну за другой, — и думала о том, что вот уже три года каждый разговор с мужем начинается примерно так. С обвинения. Без разогрева.
— Маникюр, — сказала она спокойно, вытерла руки полотенцем. — Шестьсот рублей. Раз в месяц.
— Дело не в деньгах!
— Тогда в чём?
Виктор не ответил. Он сел за стол, открыл ноутбук — привычный жест человека, который хочет закрыть тему, не закрыв её. Света посмотрела на его затылок. Красивый затылок, кстати. Она помнила, как когда-то любила его целовать. Сейчас это казалось историей про других людей.
Свекровь — Людмила Ивановна — позвонила, как всегда, не вовремя. Виктор тут же снял трубку, и лицо у него сделалось другим: мягким, виноватым, почти детским.
— Да, мам. Да, понимаю. Нет, сейчас приедем.
«Приедем» — это значит Света тоже должна ехать. Надеть приличное, улыбаться, слушать.
Людмила Ивановна жила в двушке на окраине — той самой, где «всё разваливается», «трубы гудят», «соседи сверху топают». Квартира была вполне обычной, даже уютной, если смотреть без предвзятости. Но Света давно поняла: свекровь видела окружающий мир через особый фильтр. Всё вокруг было либо плохим, либо очень плохим.
Пока Виктор вёл машину, Света смотрела в окно. Город жил своей жизнью — кофейни, велодорожки, граффити на заборе у старого завода. Молодёжь с самокатами, мамы с колясками, дед с газетой на лавочке. Обычный апрельский день, без затей.
— Ты хоть понимаешь, как ей тяжело? — сказал Виктор на светофоре.
— Понимаю, — ответила Света ровно.
— Что-то не видно.
Она промолчала. Спорить в машине она давно перестала — замкнутое пространство плохо влияло на обоих.
Людмила Ивановна открыла дверь с видом человека, которого только что спасли с тонущего корабля. Халат, тапочки, скорбное выражение лица — всё на месте.
— Витенька, — сказала она и обняла сына так, будто не видела его полгода, а не неделю. На Свету посмотрела вскользь — как смотрят на мебель, которую терпят.
В квартире пахло чем-то жареным и какими-то специями. На столе в зале лежала раскрытая записная книжка с колонками цифр — Людмила Ивановна вела какой-то свой учёт расходов, демонстративный и подробный.
— Опять пенсию задержали? — спросил Виктор, садясь напротив матери.
— Не задержали, но её ни на что не хватает. Коммуналка выросла, таблетки подорожали... — Свекровь говорила привычным голосом — тихим, надломленным, с паузами в нужных местах. Света слышала эту интонацию столько раз, что могла бы воспроизвести её сама.
Она прошла на кухню, поставила чайник. Не потому что хотела чаю — просто нужно было куда-то деться.
На подоконнике стоял горшок с геранью. Здоровая, пышная, ухоженная герань — никак не вязалась с образом нищеты. Рядом — новая кофемашина. Света заметила её ещё в прошлый раз, но промолчала.
Из зала доносились голоса. Виктор что-то говорил тихо, мать отвечала — и в этих ответах слышалось то самое: «не хватает», «трудно», «никто не помогает».
Никто. Это слово всегда резало. Потому что Света прекрасно знала: каждый месяц Виктор переводил матери деньги. Не огромные, но стабильные. И продукты они привозили. И лекарства покупали. «Никто не помогает» — это была не правда, это была техника.
Чайник закипел. Света налила кипяток в кружки, нашла в шкафчике пакетики с чаем. И тут услышала — через стену, отчётливо:
— ...Толику вчера перевела три тысячи. Он просил, куда деваться.
Анатолий — младший сын Людмилы Ивановны. Тридцать четыре года, живёт отдельно, работать не любит принципиально. Находит всегда причины: то здоровье, то «рынок не тот», то «начальник идиот». Зато умеет звонить маме — часто, убедительно, с подробностями о том, как всё плохо.
Света поставила кружки на поднос и вышла в зал.
Виктор чуть нахмурился, увидев её лицо.
— Три тысячи Толику, — сказала она негромко, ставя чай на стол.
Людмила Ивановна посмотрела на неё с тем выражением, которое Света мысленно называла «праведное негодование». Чуть приподнятые брови, поджатые губы, взгляд — как у человека, которого оскорбили на ровном месте.
— Он мой сын. Я мать.
— Конечно, — сказала Света и села.
Виктор молчал. Это молчание тоже было знакомым — он умел не слышать то, что слышать не хотелось.
— Я не говорю «не помогай», — продолжила Света спокойно. — Я просто думаю, что если денег не хватает — это одно. А если хватает на кофемашину и на Толика — это другое.
— Кофемашину мне подарили! — голос Людмилы Ивановны поднялся на тон. — На день рождения. Или ты и это посчитаешь?
— Мам, ну хватит, — вставил Виктор. — Света, не надо.
Не надо. Два слова, которые закрывали любой разговор. Света взяла кружку, сделала глоток. Чай был слишком крепким — как обычно.
За окном по улице шёл какой-то мужчина с собакой. Собака тянула поводок, мужчина смеялся. Обычная сцена, ничего особенного. Но Свете вдруг до боли захотелось оказаться там — просто на улице, с собакой, без этого стола и этого чая.
Людмила Ивановна, почувствовав, что инициатива уходит, сделала то, что умела лучше всего: переключилась на жалобы о здоровье. Давление, колени, «врач сказал, что надо на обследование, а это стоит денег».
Виктор слушал, кивал, обещал разобраться.
Света смотрела на свекровь и думала. Думала о том, что Людмила Ивановна — не плохой человек, нет. Она человек, который когда-то решил, что слабость — это валюта. Что если жаловаться правильно и вовремя, можно получить внимание, деньги, участие. Это работало с Виктором — всегда. И не работало со Светой — никогда.
Именно поэтому она её и ненавидела.
Не громко, не скандально. Тихо. Методично. Взглядами, интонациями, этим вот «никто не помогает».
Побыли они у матери часа полтора. В прихожей Людмила Ивановна попрощалась с сыном долго и тепло, Свете кивнула коротко — как кивают малознакомым людям.
В машине Виктор молчал первые пять минут. Потом:
— Зачем ты про кофемашину?
— Затем, что это правда.
— Она пожилой человек.
— Я знаю.
— Ты могла бы помягче.
Света посмотрела на него. На профиль, на усталые плечи, на руки, которые держали руль — уверенно, привычно. Она любила этого человека. Любила — и не понимала, как он умудряется видеть одно и не замечать другого.
— Витя, — сказала она, — ты когда в последний раз спрашивал, как дела у моей мамы?
Он не ответил.
За стеклом мелькал город. Где-то в кармане у Светы лежал чек из салона — шестьсот рублей. Раз в месяц. Единственное, что она делала исключительно для себя.
И всё равно умудрилась стать виноватой.
Дома она прошла в спальню, закрыла дверь и открыла телефон. Там было сообщение от незнакомого номера. Короткое, без предисловий:
«Нам нужно поговорить. Это касается Анатолия».
Света перечитала дважды. Положила телефон на тумбочку. Посмотрела в потолок.
Вот это было уже интересно.
Сообщение никуда не делось. Утром оно всё так же лежало в телефоне — короткое, без имени, без объяснений. Света смотрела на него за кофе, пока Виктор собирался на работу. Хлопала дверь шкафа, шумела вода в ванной, звякали ключи — обычное утреннее кино.
Она не ответила на сообщение сразу. Чутьё подсказывало: торопиться не стоит.
День прошёл своим чередом. Света работала из дома — она вела бухгалтерию для небольшой строительной компании, дело привычное, почти механическое. Цифры, акты, сверки. Хорошая работа для человека, которому нужна голова свободной.
В обед она всё-таки написала ответ: «Кто это?»
Ответ пришёл быстро, будто человек ждал.
«Меня зовут Диана. Я знаю Толика. Лучше поговорим лично».
Света отложила телефон и задумалась. Диана. Незнакомое имя, незнакомый номер. «Знаю Толика» — это могло значить что угодно. Коллега, соседка, случайная знакомая. Или — что-то совсем другое.
Они договорились встретиться на следующий день в кафе у торгового центра на Садовой — нейтральная территория, людное место. Света специально выбрала такое.
Анатолий появился в тот же вечер — не лично, по телефону. Звонил матери, Света слышала, как Виктор пересказывал потом за ужином:
— Толик говорит, ему срочно нужны деньги. Проблемы с машиной якобы.
— Якобы, — повторила Света.
— Ну, он говорит — коробка полетела.
— У него каждый месяц что-то летит.
Виктор поморщился. Он и сам понимал — но между «понимать» и «сказать вслух» у него была какая-то внутренняя стена, которую Света за три года так и не смогла пробить.
— Мать ему поможет, наверное, — сказал он и переключил тему.
Света посмотрела на тарелку. Помолчала. Спросила:
— Витя, ты вообще в курсе, сколько твоя мать отдаёт Толику каждый месяц?
— Ну, немного. По мере возможности.
— Немного, — она усмехнулась. — Хорошо.
Больше не сказала ничего. Но цифры в голове у неё уже складывались — сами собой, как это всегда бывает у бухгалтеров.
Диана оказалась моложе, чем Света ожидала. Лет двадцать восемь, не больше. Невысокая, темноволосая, с аккуратным маникюром и усталыми глазами — глазами человека, который долго терпел и наконец решился.
Она уже сидела за столиком, когда Света вошла. Перед ней стоял стакан с соком, к которому она почти не притрагивалась.
— Спасибо, что пришли, — сказала Диана, когда Света села напротив.
— Пока не знаю, за что спасибо. Расскажите сначала.
Диана помолчала секунду. Потом начала — ровно, без надрыва, как человек, который много раз прокручивал этот разговор в голове.
Они с Анатолием встречались полтора года. Не официально, без обязательств — он так и говорил: «я свободный человек, ты знала, на что шла». Она знала. Или думала, что знала. Всё оказалось сложнее.
— Он брал у меня деньги, — сказала Диана. — Не один раз. Говорил — временно, вернёт. Не вернул ни разу. Я долго молчала, потому что... ну, вы понимаете. Думала, что это я такая. Что просто надо подождать.
Света понимала. Очень хорошо понимала эту логику.
— Сколько? — спросила она.
— За полтора года — около ста двадцати тысяч.
Цифра повисла между ними. Сок в стакане Дианы чуть покачнулся — она задела локтем.
— Я не за деньгами к вам пришла, — быстро добавила она, как будто боялась быть неправильно понятой. — Вернуть их нереально, я это уже приняла. Я пришла, потому что... там есть кое-что ещё.
Она вытащила телефон, открыла фотографии. Положила перед Светой.
На экране была переписка. Анатолий и какая-то женщина — судя по тону, не первое знакомство. И в этой переписке мелькали суммы. Конкретные. С пояснениями.
«Мать скинула три штуки, возьми пока».
«Попрошу ещё, скажу что на лекарства».
«Она не откажет, я знаю как с ней говорить».
Света читала медленно. Потом ещё раз.
— Это другая? — спросила она, кивнув на переписку.
— Да. Я случайно увидела. Он не удалил. — Диана убрала телефон. — Нас было как минимум двое. Может, больше. И всем он говорил примерно одно и то же. И у всех брал.
За соседним столиком смеялась компания студентов. Кто-то пролил кофе, все бурно реагировали. Обычная жизнь в двух метрах.
— Почему вы пришли именно ко мне? — спросила Света.
— Потому что вы — семья. Его мать отдаёт ему деньги, которых у неё нет. Он сам об этом говорил — с гордостью, понимаете? Как будто это умение. Я не знаю, что вы с этим сделаете. Но молчать тоже не могла.
Они просидели ещё минут двадцать. Диана рассказывала — спокойно, по-деловому, без слёз. Видимо, слёзы были уже раньше, теперь осталась только усталость и что-то похожее на злость — холодную, рабочую.
Анатолий не работал нигде официально уже два года. «Фриланс» — так он это называл. Что именно за фриланс, никто толком не знал. Зато знали другое: он умел производить впечатление. Хорошо одевался, знал, что говорить, умел слушать ровно столько, сколько нужно. Женщины тянулись к нему — и обнаруживали правду слишком поздно.
Когда Света вышла из кафе, она остановилась на улице и несколько минут просто стояла. Смотрела, как мимо едут машины, как мальчишка на скейте огибает урну, как двое рабочих что-то монтируют на фасаде соседнего здания.
Голова работала чётко, без паники. Это было профессиональное — умение разобрать ситуацию на составляющие, не теряя холодности.
Итого: Людмила Ивановна регулярно отдаёт деньги младшему сыну. При этом жалуется на нищету и принимает помощь от Виктора. Виктор об этом знает в общих чертах, но предпочитает не углубляться. Анатолий берёт у матери, берёт у женщин, ни перед кем ни за что не отчитывается. И всё это работает — слаженно, годами.
Света достала телефон и написала Диане: «Спасибо. Я подумаю, как действовать».
Та ответила одним словом: «Удачи».
Вечером Виктор был в хорошем настроении — получил премию, рассказывал за ужином о каком-то проекте, смеялся. Света слушала, кивала, подливала ему чай. Всё как обычно.
Потом он ушёл в зал смотреть что-то по телевизору, и она осталась на кухне одна. Мыла посуду — опять методично, одну тарелку за другой.
Думала о Диане. О переписке. О фразе «я знаю как с ней говорить».
Людмила Ивановна, при всей своей тирании, была жертвой — и не подозревала об этом. Или подозревала, но не хотела знать? Это был отдельный вопрос, и Света пока не знала ответа.
Рассказать Виктору? Он выслушает, занервничает, и скорее всего встанет на защиту брата — по инерции, по привычке. Или обвинит её в том, что она «лезет в чужое».
Промолчать? Тогда всё продолжится. Деньги уходят, мать ноет, Анатолий живёт припеваючи.
Был ещё третий вариант. Более интересный.
Она вытерла руки, взяла телефон и нашла номер Анатолия — он был в контактах, записан коротко: «Толик». Она никогда ему не звонила. Он ей — тоже.
Смотрела на этот номер долго.
Потом убрала телефон и пошла в спальню.
Не сегодня. Но скоро.
Случай представился сам — как это обычно бывает, когда перестаёшь торопить события.
Людмила Ивановна позвонила в субботу утром и попросила приехать — «помочь разобраться с документами». Виктор был на встрече с партнёрами, вернуться раньше трёх не мог. Света сказала, что приедет одна.
Свекровь, кажется, не обрадовалась. Но и отказаться было неловко — сама позвала.
Света купила по дороге фруктов — не потому что хотела делать приятное, а потому что приходить с пустыми руками не в её характере. Позвонила в дверь. Людмила Ивановна открыла с привычным скорбным видом, увидела пакет, чуть смягчилась — совсем немного, как человек, который хочет остаться недовольным, но не может игнорировать виноград.
Документы оказались простыми — квитанции, какая-то путаница с перерасчётом за коммуналку. Света разобралась за двадцать минут. Людмила Ивановна наблюдала, не мешала, пила кофе из своей новой кофемашины.
— Всё, вопрос закрыт, — сказала Света, складывая бумаги. — Подадите заявление вот по этому образцу, вернут за два месяца.
— Ну и хорошо, — свекровь кивнула. Помолчала. — Чаю хочешь?
Это было неожиданно. За три года — первый раз.
— Хочу, — сказала Света.
Они сидели на кухне. За окном шумел двор, где-то играли дети. Людмила Ивановна помешивала чай и молчала — не демонстративно, а как-то устало. Света смотрела на её руки. Руки были немолодые, с выступившими венами, с простым обручальным кольцом, которое она не снимала уже тридцать лет — муж умер давно, но кольцо осталось.
— Толик опять просил денег? — спросила Света. Не с подковыркой — ровно.
Людмила Ивановна чуть напряглась.
— Ему трудно сейчас.
— Ему всегда трудно.
— Ты не понимаешь. Он младший. Он по-другому устроен.
Света помолчала. Потом сказала:
— Людмила Ивановна, я хочу вам кое-что показать. Не для того, чтобы поругаться. Просто считаю, что вы должны знать.
Она открыла телефон. Диана разрешила показать скриншоты — сказала: делайте что считаете нужным.
Свекровь смотрела долго. Очень долго. Лицо у неё не менялось — только как-то застыло, как бывает, когда человек читает что-то, во что не хочет верить, но не может не верить.
«Мать скинула три штуки, возьми пока».
«Попрошу ещё, скажу что на лекарства».
Людмила Ивановна положила телефон на стол. Взяла чашку. Поставила обратно.
— Откуда это? — голос был тихий.
— Девушка, с которой он встречался. Полтора года. Он брал деньги у неё тоже. Сто двадцать тысяч.
Тишина была долгой. За окном кто-то из детей засмеялся — звонко, беззаботно.
— Он врал мне, — сказала свекровь. Не спросила — констатировала.
— Да.
— Про лекарства врал. Про машину врал.
— Скорее всего — да.
Людмила Ивановна встала. Прошлась по кухне — от окна к холодильнику, обратно. Движения резкие, непривычные — Света никогда не видела её такой. Обычно она была величественно-неподвижной, как памятник собственным страданиям.
— Я ему каждый месяц давала, — сказала она. — Последние полгода — по пять, иногда по семь тысяч. Думала, он поднимается. Думала, скоро встанет на ноги.
Она остановилась у окна. Смотрела во двор.
— А он тратил на баб.
Это было сказано без вопроса и без истерики. Просто факт, который лёг на стол рядом с чашками.
Света не стала говорить «я понимаю» или «всё будет хорошо» — это было бы ложью, а она не умела врать красиво. Она просто сидела рядом и не уходила. Иногда это важнее слов.
Виктору она рассказала вечером — дома, без спешки, без предисловий. Положила телефон с переписко перед ним и дала время прочитать.
Он читал молча. Перечитал. Поднял глаза.
— Ты специально искала?
— Нет. Ко мне пришли.
— Кто?
— Девушка, которую он бросил и обобрал.
Виктор встал, прошёлся по комнате. Он всегда так делал, когда не знал, что сказать — двигался, как будто тело искало выход для того, что не помещалось внутри.
— Мать знает?
— Я ей показала сегодня.
Он остановился.
— Ты могла сначала поговорить со мной.
— Она имела право знать первой. Это её деньги. Её сын.
Виктор молчал. Потом сел, облокотился на колени, посмотрел в пол.
— Чёрт, — сказал он тихо.
— Да.
— Он же... он всегда был таким. Я просто не думал, что настолько.
Это была честная фраза. Пожалуй, самая честная за последнее время. Света почувствовала, как что-то внутри чуть отпустило — совсем немного, но всё же.
— Витя, — сказала она. — Я не враг твоей маме. Никогда не была. Мне не нравится, когда ею пользуются, — не важно кто.
Он поднял на неё глаза. Смотрел долго.
— Знаю, — сказал он наконец. — Просто... мне проще было не замечать.
— Я понимаю. Но так не работает.
Они помолчали вдвоём. Не тягостно — иначе. Как люди, которые только что сказали друг другу что-то важное и теперь дают этому улечься.
Анатолий позвонил матери через три дня — как обычно, с очередной историей о трудностях. Людмила Ивановна выслушала. И сказала то, чего, судя по паузе на том конце провода, он совсем не ожидал:
— Денег нет. И не будет.
Коротко. Без объяснений.
Света узнала об этом от Виктора — он сам рассказал, немного удивлённо, немного с облегчением.
— Она ему отказала. Первый раз за, наверное, лет десять.
— Хорошо, — сказала Света.
— Он приехал к ней разбираться. Она не открыла дверь.
Людмила Ивановна не открыла дверь своему младшему сыну. Это требовало от неё такого усилия, которое Света даже представить не могла. Это было больше, чем просто «не дать денег» — это было признать, что человек, которого любишь, тебя использовал. Осознанно. Годами.
Виктор съездил к матери на следующий день — один. Вернулся тихим, задумчивым. За ужином сказал:
— Она спрашивала про тебя.
— В каком смысле?
— Говорит — Света правильно сделала, что показала. Сказала, что сама не догадалась бы. Или не захотела бы догадываться.
Света опустила взгляд на тарелку. Неожиданно защипало глаза — глупо, некстати, но вот так.
— Она ещё сказала, — продолжил Виктор, — что зря с тобой всё это время... Ну, ты понимаешь.
— Понимаю.
— Она не умеет извиняться. Никогда не умела.
— Я знаю.
Это не было победой. Света не чувствовала торжества — ничего такого. Было просто что-то тёплое и негромкое. Как когда долго идёшь и наконец садишься.
Виктор накрыл её руку своей.
— Прости меня, — сказал он. — За то, что не видел.
Она посмотрела на него. На усталые глаза, на эти руки, которые умели держать руль уверенно, а вот правду — с трудом.
— Проехали, — сказала она.
И это было правдой.
Анатолий появился через неделю — лично. Позвонил в дверь к Виктору, когда оба были дома. Стоял на пороге в хорошей куртке, с уверенным лицом человека, который привык, что ему открывают.
Виктор пустил его в прихожую. Света осталась на кухне — слышала всё.
— Братан, ну ты сам понимаешь, мать стала какая-то странная, — начал Анатолий легко, почти весело. — Наговорили ей что-то. Ты же знаешь, как бывает.
— Знаю, — сказал Виктор.
— Ну вот. Мне сейчас реально трудно, если бы ты мог временно...
— Нет.
Пауза. Короткая, но плотная.
— Чего нет?
— Денег не будет, Толик. Ни сейчас, ни временно.
Анатолий помолчал. Потом сменил тон — стал тише, задушевнее:
— Витя, мы же братья. Ты что, веришь каким-то чужим людям больше, чем мне?
— Я верю скриншотам, — сказал Виктор просто.
Света на кухне чуть улыбнулась. Поставила чашку на стол.
Анатолий ушёл быстро — не хлопнув дверью, без скандала. Такие люди не устраивают сцен, когда понимают, что аудитория не та. Он просто исчез — как исчезает туман, когда выходит солнце.
Виктор зашёл на кухню. Сел. Долго смотрел в стол.
— Он даже не извинился, — сказал он наконец. — Ни за что.
— Он не умеет, — ответила Света. — Ему не нужно было. До сих пор.
Виктор кивнул. Потянулся к её руке — просто взял, без слов.
За окном шумел город. Где-то ехал трамвай, смеялись дети во дворе, жила обычная жизнь — без драм и откровений.
Людмила Ивановна позвонила вечером. Спросила, приедут ли в воскресенье. Голос был другим — не тот привычный, надломленный. Просто голос немолодой женщины, которая устала притворяться.
— Приедем, — сказал Виктор. — Света тоже.
— Хорошо, — сказала свекровь. И добавила тихо: — Пусть приезжает.
Три слова. Немного. Но Света, услышав их, поняла — иногда три слова это и есть всё, что нужно.