— Убирайся из моей кухни! Вон отсюда, я сказала!
Кристина стояла у плиты и почти не дышала. Сковородка в её руке была горячей, пар поднимался вверх, а Маргарита Федоровна нависала над ней — крупная, с жёсткой химической завивкой и взглядом, от которого хотелось вжаться в стену.
— Кто тебя просил трогать мой противень?! Ты вообще знаешь, что это такое — противень? Или вас не учили ничему дома?
Кристина молча поставила сковородку на конфорку. Семь месяцев беременности давали о себе знать — спина ныла, ноги отекали к вечеру, и последнее, чего ей сейчас хотелось, — это объяснять, почему она использовала обычный кухонный инвентарь в собственной квартире. Хотя слово «собственной» в этом доме давно потеряло смысл.
Всё началось год назад, когда Илья и Кристина только расписались. Они были молодые, счастливые и абсолютно без денег. Маргарита Федоровна пришла к ним с конкретным предложением: первоначальный взнос она берёт на себя, остальное — ипотека. Трёшка в центре, хороший район, новый дом. Они и ахнуть не успели, как уже подписывали документы.
Кристина тогда была так благодарна, что чуть ли не плакала. Илья светился. Казалось, мать делает это из-за любви — ну как иначе?
Оказалось — иначе.
Через две недели после заселения Маргарита Федоровна появилась на пороге с двумя огромными клетчатыми сумками и чемоданом на колёсиках.
— Я буду жить здесь, — сообщила она таким тоном, каким объявляют прогноз погоды. — Там у меня дом старый, сыро, колено болит. А тут центр, и сын рядом.
Илья тогда промолчал. Кристина тоже — куда денешься, она же помогла с квартирой. Маргарита Федоровна въехала в третью комнату, развесила свои шторы в цветочек и расставила по полкам коллекцию фарфоровых кошек.
С этого момента квартира стала не домом, а чем-то средним между коммуналкой и полем боя.
Маргарита Федоровна имела мнение абсолютно обо всём. О том, как правильно мыть посуду (только горячей водой, никакого холодного ополаскивания). О том, что занавески в зале должны быть бежевые, а не белые. О том, что Кристина слишком много лежит на диване — «разленилась совсем, а ещё мать скоро». О том, что кран в ванной надо закрывать крепче. О том, что в холодильнике не так стоят контейнеры.
Ремонт стал отдельной войной. Кристина с Ильёй хотели сделать кухню в тёмно-зелёном цвете — модно, современно, они насмотрелись идей. Маргарита Федоровна явилась в строительный магазин вместе с ними и прямо у стеллажа с красками заявила продавцу:
— Молодёжь сейчас вообще вкуса не имеет. Берите бежевый, я сказала. Бежевый — это классика, это на сто лет.
Кухню покрасили в бежевый. Кристина три дня ходила с таким видом, будто проглотила что-то горькое.
Каждую субботу приходила тётя Виолетта — подруга Маргариты Федоровны, дама монументальная, в вечных леопардовых кофтах и с браслетами до локтя. Она садилась на диван, принимала чашку чая и начинала осматривать квартиру с выражением эксперта на выставке.
— Маргош, ну и шторки у них... — говорила она, прищурившись. — Дешёвые, что ли? Смотри, как просвечивают.
— Да я им говорила, — вздыхала Маргарита Федоровна. — Не слушают.
Кристина в такие моменты уходила в спальню и закрывала дверь. Сидела там, слушая сквозь стену смех этих двух женщин, и сжимала в ладонях телефон так, что экран оставлял след на пальцах. Она писала Илье — он работал допоздна, приходил уставший, и каждый раз, когда она начинала говорить про мать, у него появлялось это выражение — виноватое и беспомощное одновременно.
— Ну она же помогла нам, Крис. Потерпи немного.
«Немного» растянулось на восемь месяцев.
Сегодня всё пошло иначе.
Виолетта пришла раньше обычного — в половине одиннадцатого, когда Кристина ещё не успела даже умыться нормально. Они с Маргаритой Федоровной расположились на кухне и начали обсуждать, что в детской комнате нужно переставить мебель — «а то кроватка стоит неправильно, это ещё по фэн-шуй».
— Фэн-шуй? — Кристина вышла из спальни, придерживая живот рукой. — Маргарита Федоровна, это наша комната. Мы сами решим, как там стоит мебель.
— Ты ещё молодая, не понимаешь ничего, — отмахнулась та.
— Я понимаю достаточно.
Виолетта переглянулась с Маргаритой и чуть заметно улыбнулась — так улыбаются, когда наблюдают за кем-то заведомо слабым. Кристина это заметила. И именно эта улыбка что-то перевернула внутри — тихо, но ощутимо.
— Маргарита Федоровна, я прошу вас не обсуждать нашу детскую без нас.
— Что?! — Маргарита Федоровна развернулась так резко, что браслет Виолетты звякнул от неожиданности. — Ты мне будешь указывать?! Мне?! Да я за эту квартиру деньги вложила, пока ты вообще непонятно где была!
— Я была здесь. Я здесь и живу.
— Живёшь! — Маргарита Федоровна засмеялась — неприятно, отрывисто. — Живёт она! На моё живёт, на сыновье!
Виолетта молча подлила себе чаю и приготовилась наблюдать.
Именно тогда и позвонил Илья — сказал, что едет домой раньше, застрял проект. Кристина ответила коротко: «Приезжай скорее» — и отключилась.
Маргарита Федоровна продолжала что-то говорить, слова сыпались один за другим — про неблагодарность, про то, что она всё сделала для сына, а в ответ получила невестку, которая даже спасибо нормально сказать не может. Кристина слушала, смотрела на её лицо — красное, напряжённое — и думала об одном: как долго ещё это будет продолжаться?
А потом открылась входная дверь, и вошёл Илья.
Он остановился на пороге, снял куртку, огляделся. Виолетта на диване. Мать у кухонного стола. Кристина — посреди комнаты, с тем самым лицом, которое он уже слишком хорошо знал.
— Что происходит? — спросил он тихо.
И тут Маргарита Федоровна повернулась к нему — и что-то в ней переключилось окончательно, как рубильник.
— Я вам квартиру помогла купить, а вы претензии предъявляете?! — её голос поднялся до такой высоты, что Виолетта вздрогнула и поставила чашку. — Катитесь отсюда подальше! Может, мозги у вас вставятся наконец!
Илья не двигался. Кристина тоже.
За окном где-то сигналила машина. В квартире было очень тихо — после этого крика тишина казалась почти физической.
И в этой тишине Кристина вдруг совершенно спокойно поняла: сейчас что-то изменится. Прямо сейчас. Потому что дальше — некуда.
Илья медленно положил ключи на тумбочку у двери. Посмотрел на мать. Потом на Кристину. И сделал шаг вперёд.
Илья сделал шаг вперёд — и остановился ровно посередине комнаты, как будто невидимая черта разделяла пространство на две части. С одной стороны — мать, раскрасневшаяся, с поджатыми губами. С другой — Кристина, которая стояла прямо и не плакала, хотя было видно, чего ей это стоит.
Виолетта на диване вдруг стала очень занята своим браслетом.
— Мам, — сказал Илья. Просто. Без интонации.
— Не «мам»! — Маргарита Федоровна ткнула пальцем в сторону Кристины. — Ты видишь, как она со мной разговаривает?! Я в этом доме — никто! Пришлая! Я деньги вложила, нервы потратила, а она мне указывает — не трогай, не обсуждай, не ходи!
— Я попросила не переставлять мебель в детской, — сказала Кристина ровно. — Без нас.
— Детская! — Маргарита Федоровна всплеснула руками. — Да ты ещё не родила даже! Какая детская?! Вот родишь — тогда и поговорим, кто что решает!
Илья потёр лоб. Он выглядел уставшим — не так, как бывает после работы, а как-то глубже, изнутри.
— Мам, хватит.
— Что — хватит?!
— Хватит, я сказал.
Голос у него был тихий, но что-то в нём изменилось. Маргарита Федоровна это почувствовала — осеклась на полуслове, посмотрела на сына с таким выражением, будто увидела незнакомого человека.
Виолетта решила, что самое время подняться.
— Маргош, я, пожалуй, пойду, — пробормотала она, нашаривая сумку. — Дела у меня...
— Сиди, — бросила Маргарита Федоровна, не глядя на неё.
Виолетта села обратно.
Вечер вышел тяжёлый. Маргарита Федоровна ушла к себе в комнату, хлопнув дверью так, что фарфоровые кошки на полке качнулись. Виолетта всё-таки сбежала — торопливо попрощалась в коридоре и буквально просочилась за дверь. Кристина опустилась на диван и закрыла глаза.
Илья принёс ей воды, сел рядом. Молчали минут пять.
— Крис, мне нужно с ней поговорить нормально, — сказал он наконец. — Серьёзно поговорить.
— Ты говорил уже. Много раз.
— Не так.
Кристина открыла глаза и посмотрела на него — долго, внимательно. Она любила этого человека. Это была правда, простая и твёрдая. Но в последние месяцы рядом с этой правдой жила другая — что любовь сама по себе не решает ничего, если человек не может выбрать.
— Илья, — сказала она тихо. — Я рожаю через два месяца. Два месяца. Ты понимаешь, что я не могу жить вот так — каждый день?
Он кивнул. Она видела, что понимает. И от этого было ещё труднее — когда человек понимает, но всё равно медлит.
На следующее утро Кристина уехала в торговый центр — не за покупками, просто чтобы выйти из квартиры, подышать, посидеть в кафе с нормальным кофе без цикория, который Маргарита Федоровна считала «полезным для желудка». Она взяла капучино, устроилась у окна и смотрела на людей внизу — обычных, занятых своими делами.
Позвонила мама. Кристина ответила и почти сразу пожалела — мама у неё была человеком прямым, и когда Кристина в двух словах описала вчерашний вечер, та помолчала секунду и сказала:
— Ты понимаешь, что так нельзя? С животом, на нервах, каждый день?
— Понимаю, мам.
— Илья что?
— Илья... разбирается.
— Смотри, — сказала мама, и в этом «смотри» было всё — и тревога, и сдержанность, и желание не лезть, пока не попросят.
Кристина допила кофе и поехала в детский магазин — посмотреть на кроватки. Они с Ильёй ещё не выбрали. Всё откладывали — то ремонт, то скандалы, то просто не было сил. Она ходила между стеллажами, трогала мягкие бортики, смотрела на крошечные одеяла в горошек, и впервые за долгое время что-то внутри стало чуть тише.
Девочка будет. Они узнали три месяца назад. Маргарита Федоровна тогда сказала, что хотела внука — мальчики «продолжают род», девочки «только замуж выходят и забывают семью». Кристина промолчала. Что тут скажешь.
Пока Кристина была в магазине, дома происходило то, о чём она узнала уже вечером.
Илья поговорил с матерью. По-настоящему — закрылись в её комнате, и разговор длился больше часа. Кристина потом спрашивала: о чём? Илья пересказывал коротко, выбирая слова.
Он сказал матери прямо: так продолжаться не может. Кристина — его жена, скоро родит, ей нужен покой, а не ежедневное напряжение. Что он благодарен за помощь с квартирой — искренне, по-настоящему. Но благодарность не означает, что мать может жить здесь на правах хозяйки.
Маргарита Федоровна слушала молча. Это само по себе было странно.
А потом сказала — спокойно, почти холодно:
— У тебя есть своя семья. Хорошо. Значит, и у меня будет своя жизнь.
Илья не понял, что она имела в виду. Решил, что мать наконец согласилась на какие-то условия. Выдохнул.
Зря.
Через два дня к ним пришла соседка — Вера Николаевна с третьего этажа, невысокая женщина лет шестидесяти, всегда в аккуратном кардигане и с выражением человека, который знает больше, чем говорит. Она позвонила в дверь, когда Илья был на работе, и Кристина открыла.
— Добрый день, — сказала Вера Николаевна и чуть помялась на пороге. — Вы Кристина? Я хотела... ну, не моё дело, конечно. Но я подумала — лучше скажу.
Кристина посторонилась:
— Заходите.
Они сели на кухне. Вера Николаевна отказалась от чая, сложила руки на столе и сказала негромко:
— Я вчера в лифте ехала с вашей свекровью и её подругой. Той, полной. Они не видели, что я зашла — там темно было, лампочка перегорела. И я слышала, что они говорили.
Кристина не торопила её.
— Маргарита — так её зовут? — она говорила подруге, что собирается переоформить что-то по квартире. Что раз она деньги вложила, значит, имеет право на долю. Или что-то в этом роде. Подруга ещё смеялась — говорит, «правильно, а то живут за твой счёт».
Кристина слушала и чувствовала, как внутри становится очень тихо и очень холодно.
— Я не знаю, правда это или просто разговор, — добавила Вера Николаевна. — Но у меня самой была похожая история с первой квартирой, давно. Лучше знать заранее.
Она ушла. Кристина осталась сидеть у стола.
За окном шумел город. В животе толкнулась дочь — ощутимо, требовательно, как будто напоминала: я здесь, думай.
Кристина потянулась за телефоном и набрала Илью.
— Нам нужно поговорить, — сказала она, когда он ответил. — Сегодня вечером. Это важно.
Пауза.
— Что случилось?
— Приедь домой. Я расскажу.
Она убрала телефон, встала, подошла к окну. Смотрела на улицу — на машины, на прохожих, на дом напротив с яркой вывеской кофейни на первом этаже. Всё как обычно. Только внутри что-то начало выстраиваться — твёрдо, чётко, без лишних слов.
Маргарита Федоровна хотела играть в долгую. Что ж.
Она не знала, с кем играет.
Илья приехал раньше обычного — видимо, почувствовал по голосу, что не до шуток. Кристина рассказала всё: и Веру Николаевну, и лифт, и разговор про долю. Илья слушал молча, и чем дальше, тем сильнее сжималась у него челюсть.
— Она не могла, — сказал он, когда Кристина закончила. Но в голосе уже не было уверенности — только желание, чтобы это оказалось неправдой.
— Илья, я не придумываю.
— Я не говорю, что придумываешь. Я говорю — не могла. Там всё оформлено на нас. Ипотека на нас. Она просто дала деньги на взнос.
— Просто дала, — повторила Кристина. — Она вообще что-нибудь просто делает?
Он не ответил. Встал, прошёлся по комнате, остановился у окна. За стеной было тихо — Маргарита Федоровна сидела у себя, и оттуда доносился только приглушённый звук телевизора.
— Я завтра проконсультируюсь с юристом, — сказал Илья наконец. — Просто чтобы понять, что она вообще может сделать юридически. Скорее всего — ничего.
— Хорошо, — кивнула Кристина. — Но это не главное.
— А что главное?
Она посмотрела на него прямо:
— Главное — что она это обсуждала. С Виолеттой, в лифте, пока думала, что никто не слышит. Вот что главное.
Юрист подтвердил: Маргарита Федоровна не имела никаких прав на квартиру. Деньги были переданы как подарок сыну — без расписок, без договоров, без каких-либо условий на бумаге. Всё чисто. Илья вернулся домой с этим знанием и с новым, незнакомым выражением лица — будто что-то в нём окончательно встало на место.
В тот же вечер он зашёл к матери.
Кристина не подслушивала — сидела в спальне с книгой, которую не читала. Слышала только интонации: сначала ровный голос Ильи, потом резкий — матери, потом снова Илья, тише, но твёрже. Потом тишина.
Илья вышел минут через сорок. Закрыл за собой дверь.
— Я сказал ей, что она должна вернуться в свой дом, — произнёс он, садясь на край кровати. — Что у нас скоро ребёнок, что нам нужно пространство. Что мы будем рады видеть её в гости — но жить здесь она не может.
— И что она?
— Сказала, что мы неблагодарные. Что она всё для меня, а я её выгоняю, как собаку. — Он помолчал. — Ну, в общем, всё, что ожидалось.
Кристина взяла его за руку. Не сказала ничего — просто держала.
Маргарита Федоровна уехала через неделю. Собирала вещи демонстративно — громко, с хлопаньем ящиков и тяжёлыми вздохами на весь коридор. Фарфоровых кошек снимала с полки по одной, заворачивала в газеты с таким видом, будто её грабят средь бела дня.
Когда за ней закрылась дверь, Кристина прислонилась к стене и просто постояла так минуту. В квартире было непривычно тихо. Хорошо тихо.
Она прошла по комнатам — на кухню, в зал, заглянула в будущую детскую. Остановилась посередине. Представила кроватку у той стены, мобиль под потолком, мягкий ковёр на полу. Они уже выбрали — белая кроватка с деревянными прутьями, простая и красивая.
Впервые за много месяцев это была её квартира. По-настоящему.
Бумеранг вернулся к Маргарите Федоровне довольно скоро — и прилетел, откуда не ждала.
Виолетта, её верная подруга и соратница по унижению невесток, оказалась дамой практичной. Узнав, что Маргарита Федоровна вернулась в старый дом на окраине — с текущей крышей и печным отоплением, которое толком не тянуло, — она как-то резко поутихла в своих визитах. Звонила реже. На предложения «заехать, посидеть» находила причины.
Маргарита Федоровна поняла это не сразу. А когда поняла — позвонила сыну и сообщила, что Виолетта «оказалась змеёй, которую она пригрела».
Илья выслушал. Посочувствовал — искренне, он не умел иначе. Но приглашать мать обратно не стал.
Она приезжала по воскресеньям, как и договаривались. Звонила в дверь ровно в двенадцать, заходила, садилась на диван и молчала. Когда родилась Соня — маленькая, красная, с тёмным пушком на голове — Маргарита Федоровна взяла её на руки и что-то изменилось в её лице. Ненадолго, но изменилось.
Кристина это видела. И не стала делать вид, что не видит.
Но уже через полчаса Маргарита Федоровна осмотрела детскую и заметила, что кроватка стоит «не так» и вообще «этот белый цвет — немаркий, что ли?». Потом сказала, что Кристина «неправильно держит голову» ребёнку. Потом спросила, почему на кухне до сих пор зелёные стены — «вы что, так и не перекрасили?».
Кристина посмотрела на неё спокойно и сказала:
— Маргарита Федоровна, у нас зелёная кухня. Нам нравится.
— Ну и живите, — фыркнула та.
— Живём, — согласилась Кристина.
Раньше после такого разговора у неё бы сжимался желудок и хотелось выйти из комнаты. Сейчас — нет. Просто слова, просто характер. Человек не изменился. Но и расстояние между ними теперь было другим — не стена, которую невозможно пробить, а просто дистанция. Управляемая, понятная.
Илья как-то вечером спросил — они сидели на кухне, Соня спала, за окном шумел город:
— Ты злишься на неё?
Кристина подумала честно.
— Нет. Устала злиться. Она такая, какая есть. Не изменится.
— Не изменится, — согласился он. — Я это теперь тоже понимаю.
— Главное, что ты это понимаешь.
Он посмотрел на неё — и в этом взгляде было то, чего ей так долго не хватало. Не сочувствие, не вина. Просто — понимание. Полное, без оговорок.
Маргарита Федоровна продолжала приезжать по воскресеньям. Продолжала иметь мнение обо всём — о том, как Кристина кормит ребёнка, как одевает, как укладывает. Иногда привозила что-нибудь — детский крем, который «лучше, чем этот ваш», носки «потому что у вас наверняка не те».
Кристина принимала. Благодарила коротко. И делала по-своему.
Это была не победа в том смысле, в каком побеждают в кино — с финальной речью и слезами примирения. Это было что-то проще и прочнее. Жизнь, в которой она сама решала, что происходит в её доме. Зелёная кухня. Белая кроватка. Дочь, которая смотрела на мир тёмными серьёзными глазами.
И Илья рядом — наконец выбравший.
Прошло три месяца после того, как Маргарита Федоровна забрала последнюю фарфоровую кошку и укатила на своём чемодане обратно на окраину.
Жизнь устаканилась — не идеально, но по-настоящему. Соня росла, квартира стала домом, Илья научился возвращаться с работы и просто выдыхать в прихожей, не ожидая, что за углом стоит новый скандал.
Воскресные визиты Маргариты Федоровны превратились в ритуал — предсказуемый, как смена сезонов. Она приезжала, садилась, держала внучку, говорила что-нибудь колкое про кухню или шторы, получала короткий спокойный ответ и уезжала с видом непонятого гения. Всё по кругу. Ничего нового.
Виолетта объявилась снова — когда узнала, что Маргарита Федоровна ездит в гости к сыну в центр. Снова потянулась следом, снова леопардовая кофта, снова браслеты. Но теперь они сидели не на чужой кухне, а в кафе у дома — Кристина просто перестала открывать дверь, когда приходили вдвоём. Без объяснений. Без скандала. Дверь закрыта — и всё.
Маргарита Федоровна позвонила по этому поводу и высказалась ёмко. Кристина выслушала и сказала:
— Маргарита Федоровна, вы всегда желанны у нас в гости. Одна.
Пауза была долгой.
— Характер у тебя, — процедила свекровь наконец.
— Да, — согласилась Кристина. — Появился.
Она убрала телефон и вернулась в детскую, где Соня лежала в белой кроватке и изучала мобиль с деревянными зайцами. Серьёзно изучала — со сдвинутыми бровями, с полным сосредоточением, как человек, который намерен разобраться в этом мире досконально.
Кристина смотрела на дочь и думала: вот и всё. Не было громкой победы. Не было момента, когда свекровь вдруг прозрела и попросила прощения — этого не случилось и не случится, потому что люди такого склада не прозревают, они просто наталкиваются на препятствие и ищут обход.
Но препятствие стоит. Крепко.
Соня повернула голову и посмотрела на мать — прямо, внимательно, с тем особенным младенческим взглядом, в котором почему-то всегда чудится что-то древнее и знающее.
И Кристина вдруг поняла: она больше не боится. Не свекрови, не скандалов, не чужого мнения о своих шторах и кухне — она просто перестала бояться, и произошло это так тихо, что она даже не заметила когда.
Маргарита Федоровна осталась такой, какой была — острой, неудобной, вечно правой в собственной голове. Но теперь это была просто чужая история, которая приезжала по воскресеньям и уезжала обратно.
А здесь — зелёная кухня, белая кроватка, Илья, который пришёл домой и с порога сказал «привет, мои девчонки» — и в этом простом «мои» было всё, что нужно знать о том, чья это квартира, чья это жизнь и кто в ней давно уже выиграл — даже не заметив, что играл.