Мам, а пап сказал, мы завтра идём на бокс.
Тимур стоял в коридоре, ещё в куртке, с расстёгнутой молнией. Рюкзак на одном плече — я сто раз просила носить на двух, ортопед объяснял. Глаза круглые, радостные. Пять лет, и весь мир — праздник.
У меня ложка с кашей застыла на полпути к Глебовой тарелке.
Какой бокс?
Ну, бокс. Папа сказал, настоящий. С перчатками.
Глеб тут же запрыгал на стуле.
И я! И я хочу!
Я поставила ложку. Вытерла руки о полотенце. Пальцы уже подрагивали, но я сказала себе — спокойно. Может, Тимур что-то не так понял. Может, Руслан просто пошутил. Он любит так — бросить идею, посмотреть на мою реакцию.
Но Руслан не шутил. Я поняла это вечером, когда он вернулся с работы и бросил на кухонный стол чек.
Вот, — сказал он. — Записал обоих. Секция рядом с домом, три раза в неделю. Заплатил за три месяца вперёд.
Я посмотрела на чек. Тринадцать тысяч пятьсот. За двоих.
Руслан, у Тимура проблемы с позвоночником. Ему нельзя.
Он поморщился. Так, будто я сказала что-то скучное. Что-то, что он слышал сто раз и не хотел слышать в сто первый.
Оля, хватит. Ему пять лет. Пацану нужен спорт, а не бесконечные массажи.
Два года мы ходили по врачам. Четыре клиники. Восемь специалистов. Тимуру поставили смещение позвонков — два верхних поясничных. Не критично, сказал ортопед, но нужно наблюдение, ЛФК, корсет на ночь. И категорический запрет на осевые нагрузки. То есть — ничего, что бьёт по позвоночнику сверху. Никаких прыжков с высоты, никакой борьбы, никакого бокса.
Справка лежала в верхнем ящике комода. Я доставала её столько раз, что уголок замялся.
Я достала снова. Положила перед Русланом. Чёрным по белому: «Осевые нагрузки противопоказаны. Контактные виды спорта исключить».
Руслан посмотрел на справку. Потом на меня.
Врачи перестраховщики. Я в его возрасте уже по двору дрался, и ничего — живой.
Ты здоровый был. У тебя не было смещения позвонков.
Он хрустнул костяшками. Эта привычка — всегда, когда злится.
Слушай, я отец. Я решил. Мальчикам нужно уметь постоять за себя. Не хочу, чтобы из них выросли тряпки.
Тимуру три — нет, пять лет. Глебу три. Кто в три года «стоит за себя»? Но я знала: если сейчас начну спорить, он замкнётся и сделает назло. Руслан так устроен. Семь лет брака — я выучила это наизусть.
Отмени запись, — сказала я. — Хотя бы для Тимура. Глеба — ладно, пусть попробует. Но Тимуру нельзя.
Руслан молча убрал чек в карман и вышел из кухни. Я стояла с замятой справкой в руках и слушала, как он включает телевизор в комнате.
На следующий день я была на работе. Детский сад, средняя группа, двадцать три ребёнка. Руслан в этот день работал до двух, потом забирал мальчиков из сада. Так у нас уже год — я до шести, он до двух. Удобно. Было удобно.
В четыре мне позвонила мама.
Оля, а Руслан мальчиков куда-то повёл в спортивной форме. Я из окна видела — оба в новых кроссовках.
У мамы квартира в соседнем доме. Она всё видит. Иногда это спасение, иногда раздражает. Сейчас — спасение.
Я набрала Руслана.
Ты повёл их на бокс?
Да. Первое занятие пробное. Бесплатное.
Тимура тоже?
Обоих.
Руслан, врач запретил. Я тебе справку показывала.
Оля, он ребёнок, а не инвалид. Побегает, попрыгает, разомнётся. Ничего не случится.
Он положил трубку.
Я стояла в раздевалке детского сада, среди маленьких шкафчиков с наклейками, и у меня дрожал подбородок. Не от обиды — от бессилия. Я говорю — он не слышит. Я показываю документ — он отмахивается. Я прошу — он делает наоборот.
Семь тысяч рублей в неделю я плачу за ЛФК. Два раза в неделю. Каждый вторник и пятницу вожу Тимура к специалисту — двадцать минут на автобусе в одну сторону. Двадцать две тысячи отдала за корсет, который он носит на ночь. Два года я выстраивала эту систему — и Руслан одним чеком на тринадцать тысяч её ломает.
Вечером Тимур прибежал ко мне возбуждённый.
Мам, я боксировал! Тренер сказал, у меня удар сильный!
Я присела перед ним. Провела рукой по спине — осторожно, вдоль позвоночника. Он не поморщился. Пока не поморщился.
Тебе понравилось?
Да! А можно ещё?
Руслан стоял в дверях и смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд — тяжёлый, победный. Вот, мол. Ребёнку нравится. А ты паникуешь.
Я ничего не сказала. Уложила мальчиков, надела Тимуру корсет на ночь. Легла и смотрела в потолок. Может, я правда преувеличиваю? Может, одно занятие — это не страшно? Врачи и вправду иногда перестраховываются.
Но потом вспомнила слова ортопеда. Пожилой мужчина с усталыми глазами. Он сказал: «Мамочка, запомните — один неудачный удар, одно падение на спину, и мы получим протрузию. В пять лет. Вы этого не хотите».
Нет. Я этого не хотела.
В субботу позвонила свекровь. Зинаида Фёдоровна. Она жила в другом городе, но всегда была в курсе всего — Руслан звонил ей каждый день.
Оля, мне Руслан рассказал, что ты против бокса.
Зинаида Фёдоровна, у Тимура диагноз. Ему нельзя контактный спорт.
Какой ещё диагноз? Мой Руслан в детстве болел бронхитами каждую зиму, и ничего — я не запирала его дома. Ты из мальчишек девочек растишь.
Я сжала телефон.
Смещение позвонков — это не бронхит. Это позвоночник.
Ой, да брось. Руслан говорит, тренер опытный. Он разберётся.
Тренер не знает про диагноз. Руслан ему не сказал.
Тишина.
Ну и правильно. Зачем пугать человека? Ребёнок здоровый, крепкий.
Я хотела ответить. Хотела перечислить четыре клиники, восемь врачей, двадцать две тысячи за корсет, семь тысяч в неделю за ЛФК. Но Руслан зашёл на кухню, услышал разговор и забрал у меня телефон.
Мам, всё нормально. Оля как обычно — из мухи слона.
Он сказал это при мне. Глядя мне в глаза. С усмешкой.
Я молча встала и вышла из кухни. В ванной включила воду. Стояла и держалась за край раковины. Руки белые от напряжения. Семь лет я подстраивалась. Семь лет объясняла, просила, показывала справки. А он — «из мухи слона».
Во вторник я забрала Тимура с ЛФК и заметила, что он идёт странно. Чуть наклонившись вправо. Осторожно, будто боится каждого шага.
Спина болит?
Немножко. После бокса.
Когда?
Вчера. Папа возил. Мы с Глебом вместе ходили. Тренер сказал делать отжимания, а потом мы прыгали через скакалку. И мне стало больно вот тут.
Он показал на поясницу. Точно туда, где смещение.
Пальцы свело. Я присела перед ним, осторожно потрогала — он вздрогнул.
Тимур, сильно болит?
Не-а. Только когда поворачиваюсь.
Я набрала ортопеда. Записались на завтра. Потом позвонила Руслану.
Тимур жалуется на боль в спине после тренировки.
Пауза. Потом:
Обычная крепатура. Мышцы болят, потому что не привык. Через неделю пройдёт.
Это не мышцы. Это поясница. Там, где смещение.
Оля, прекрати. Ты себя накручиваешь и ребёнка заодно.
Он не дал мне ответить. Сбросил.
Я сидела на скамейке у подъезда. Тимур рядом — листал книжку про динозавров. Глеб ковырял палкой лужу. Обычный вечер. Обычная семья. Только у обычной семьи отец не записывает больного ребёнка на бокс, потому что «мужик должен уметь драться».
На следующий день ортопед посмотрел Тимура. Долго щупал спину, попросил наклониться, повернуться, лечь. Тимур морщился, но не плакал — терпел.
Ухудшение, — сказал врач. — Пока незначительное. Но если продолжить нагрузки, через месяц-два получим протрузию. В пять лет.
Он посмотрел на меня поверх очков.
Какие нагрузки были?
Бокс. Две тренировки.
Секунда тишины.
Бокс? С его диагнозом?
Муж записал. Без моего согласия.
Врач снял очки. Протёр. Надел обратно.
Я вам сейчас напишу заключение. С конкретной формулировкой. Покажите тренеру. И мужу.
Я вышла из кабинета с бумагой в руках. «Категорически противопоказаны контактные и ударные виды спорта. При несоблюдении рекомендаций высокий риск формирования протрузии межпозвонкового диска. Повторный осмотр через две недели».
Тимур сидел в коридоре и рисовал динозавра на обратной стороне талона. Я смотрела на его макушку — светлые вихры, как у Руслана в детстве, видела на фотографиях. Маленький. Пять лет. Он не виноват, что родители не могут договориться.
Я позвонила Руслану. Рассказала, что сказал врач.
Врачи зарабатывают на страхах, — ответил он. — Ты ведёшь себя как наседка.
Наседка. Свекровь так говорит. Теперь и он.
Я не стала спорить. Я поняла: разговорами ничего не изменится. Ни справки, ни заключения, ни мои слова — ничего. Руслан решил, что он знает лучше. Лучше четырёх клиник. Лучше восьми врачей. Лучше ортопеда с тридцатилетним стажем.
Я позвонила в секцию бокса. Узнала расписание. Следующая тренировка — послезавтра, четверг, семнадцать ноль-ноль.
В четверг я отпросилась с работы на час раньше. Сказала заведующей — семейные обстоятельства. Она кивнула, не спрашивая. Наверное, видела моё лицо.
Я приехала в секцию к пяти. Небольшой зал в подвале жилого дома, пахнет резиной и потом. У входа — скамейки для родителей, человек семь сидели, ждали детей. Тренер — молодой парень лет двадцати восьми, крепкий, в чёрной футболке.
Дети уже переодевались. Тимур и Глеб стояли у стены, оба в новых шортах и футболках. Руслан, видимо, привёз их раньше — его машина стояла у входа, но самого не было. Видимо, уехал и собирался забрать после.
Тимур увидел меня и удивился.
Мам? А ты зачем?
Я подошла к тренеру.
Здравствуйте. Я мама Тимура и Глеба.
Он улыбнулся.
А, Руслан Евгеньевич записывал. Хорошие пацаны. Старший способный.
Скажите, муж говорил вам, что у Тимура проблемы с позвоночником?
Улыбка сползла.
Нет. Какие проблемы?
Я достала заключение ортопеда. Развернула. Положила ему в руки.
Он читал секунд пятнадцать. Потом посмотрел на Тимура. Потом на меня.
Я не знал. Он ничего не говорил.
Я знаю, что не говорил.
Родители на скамейках притихли. Одна женщина с рыжими волосами отложила телефон и откровенно слушала.
Мой муж записал ребёнка с больным позвоночником на бокс, — сказала я. Голос звучал ровно, но внутри всё горело. — Тренер об этом не знал. После двух тренировок врач зафиксировал ухудшение. Я забираю обоих.
Тренер кивнул. Он был бледный.
Конечно. Я бы сам не допустил, если бы знал. Деньги оформим возвратом, напишите заявление.
Женщина с рыжими волосами тихо сказала: «Господи, это же ребёнок». Мужчина рядом покачал головой.
Я взяла мальчиков за руки. Тимур не сопротивлялся — он, кажется, почувствовал, что момент серьёзный. Глеб спросил: «А мы не будем боксировать?» Я сказала: «Сегодня нет, малыш».
Мы вышли на улицу. Я усадила их на скамейку, дала яблоки из сумки. Достала телефон. Набрала Руслана.
Он взял после третьего гудка.
Чего?
Я забрала мальчиков из секции. Показала тренеру заключение ортопеда. Он не знал про диагноз Тимура. Ты ему не сказал.
Тишина. Потом хруст костяшек — даже по телефону слышно.
Ты что, приехала в секцию?
Да.
И при всех устроила представление?
Я показала справку тренеру. Это не представление. Это то, что ты должен был сделать сам.
Ты меня опозорила.
Нет. Ты сам записал ребёнка с больным позвоночником на контактный спорт и не предупредил тренера. Это не я тебя опозорила.
Руслан молчал. Дышал тяжело.
Я добавила. Тихо, чтобы мальчики не слышали — они сидели в трёх шагах и грызли яблоки.
Ещё раз примешь решение о здоровье детей без меня — буду решать вопрос через суд. Это не шутка.
Он бросил трубку.
Тимур посмотрел на меня.
Мам, а папа будет ругаться?
Нет, — соврала я. — Не будет.
Мы доехали до дома на автобусе. Я вела мальчиков за руки — Тимура за правую, Глеба за левую. По дороге купили мороженое. Глеб выбрал шоколадное, Тимур — ванильное. Они ели и болтали о динозаврах, и на десять минут я позволила себе не думать о том, что будет дома.
Дома Руслан сидел на кухне. Молча. Не повернулся, когда мы вошли. Я уложила мальчиков, включила им мультик, закрыла дверь в детскую.
Вернулась на кухню.
Руслан сидел, упершись лбами ладоней в стол. Перстень обручальный поблёскивал. Тихий. Это хуже, чем когда кричит.
Ты унизила меня при чужих людях, — сказал он, не поднимая головы.
Я села напротив.
А ты рисковал здоровьем нашего ребёнка. Что хуже?
Он поднял голову. Глаза красные.
Я хотел как лучше.
Я знаю. Но «как лучше» — это не «как удобнее тебе». У Тимура диагноз. Не выдуманный. Подтверждённый четырьмя клиниками. И ты его игнорируешь, потому что тебе кажется, что ты знаешь лучше врачей.
Он молчал.
Семь тысяч в неделю я плачу за ЛФК, — продолжила я. — Двадцать две тысячи за корсет. Два года я вожу его на массажи, на занятия, слежу за осанкой, проверяю, как он сидит, как спит. А ты за один день записываешь его на бокс и платишь тринадцать тысяч за три месяца вперёд. Не спросив меня. Не сказав тренеру про диагноз. Ты даже справку не прочитал до конца.
Руслан встал. Прошёлся по кухне. Хрустнул костяшками.
Ты мне судом пригрозила. Судом, Оля. Мы же семья.
Семья — это когда двое решают вместе. А не когда один решает, а второй узнаёт от пятилетнего ребёнка.
Он вышел из кухни. Хлопнул дверью в спальню.
Я осталась сидеть. На столе стоял чайник, который я поставила два часа назад и забыла включить. За стеной мальчики смеялись — мультик весёлый. Из спальни — тишина.
Свекровь позвонила через двадцать минут. Руслан, видимо, успел ей всё рассказать.
Оля, ты с ума сошла? Мужа при людях унижать? Судом грозить? Ты разрушаешь семью!
Зинаида Фёдоровна, у Тимура после двух тренировок ухудшение. Врач зафиксировал. Если бы Руслан меня послушал — этого бы не было.
Ты его не слушаешь! Он отец!
Он отец, который не читает медицинские справки своего ребёнка.
Свекровь бросила трубку. Я убрала телефон в карман. Руки подрагивали. Не от страха. От того, что я наговорила за один вечер больше, чем за семь лет.
Прошёл месяц. Тимур ходит на ЛФК, ортопед говорит — ухудшение удалось остановить. Глеба Руслан записал в бассейн — тут я не против, плавание позвоночнику не вредит. Деньги за бокс вернули половину — за вычетом прошедших занятий. Шесть тысяч семьсот.
Руслан со мной почти не разговаривает. Короткие фразы: «ужин готов?», «я заберу мальчиков», «позвони матери». Не ругается, не кричит. Просто — стена. Считает, что я его унизила.
Свекровь звонит только ему. Мне — ни разу за месяц. Лена с работы, когда я рассказала, сказала: «Ты молодец». А муж сестры, когда услышал историю на семейном ужине, поджал губы: «Ну, можно было и без публики обойтись».
Надо было решить это дома? Без тренера, без чужих родителей, без ультиматумов? Или я правильно сделала?
***
Вас заинтересует: