Валентина Ивановна упала в ванной двенадцатого марта. Перелом шейки бедра, правая нога. Скорая, приёмный покой, операция на следующее утро. Эндопротезирование — ей поставили искусственный сустав. Ей семьдесят один год, диабет второго типа, давление скачет. Операция прошла хорошо, но врач сказал чётко: минимум четырнадцать дней в стационаре. Послеоперационный контроль, перевязки, наблюдение за сахаром, физиотерапия. Четырнадцать дней.
Я стояла в коридоре больницы и слушала это вместе с Ириной. Ирина — старшая сестра моего мужа, золовка. Сорок три года, маникюр цвета бургунди, сумка с золотой пряжкой. Она кивала врачу, а я видела, как она считает в голове. Палата стоила две тысячи восемьсот в сутки. ОМС покрывал койко-место в общей — шесть человек, один туалет на этаж, — но Ирина в первый же день перевела мать в платную. Сказала: «Мама не будет лежать в проходном дворе». Я согласилась. Андрей согласился. Все согласились.
Девять дней прошло. Валентина Ивановна начала садиться в кровати, потихоньку двигала ногой, медсёстры хвалили. Шов чистый, температура в норме, сахар — семь и два, терпимо. Врач сказал: ещё пять дней, потом выпишем с рекомендациями.
Ирина приехала на десятый день.
Я забираю маму, — сказала она. Не спросила. Сказала.
Мы стояли втроём в коридоре — я, Ирина, Андрей. Андрей засунул руки в карманы и смотрел в пол. Он всегда так — когда Ирина говорит, он смотрит в пол.
Ира, врач сказал четырнадцать дней. Осталось пять. Это важно — послеоперационный период, швы, сахар надо контролировать.
Я говорила спокойно. Я медсестра, двенадцать лет в поликлинике, я знаю, что бывает, когда больных выписывают раньше срока. Видела. Не раз.
Ирина посмотрела на меня так, как смотрит на продавщицу, которая принесла не тот размер.
Наташ, я её дочь. Мне виднее. Дома стены лечат. Я буду приезжать, ухаживать.
Ира, дело не в стенах. Ей нужны перевязки, контроль сахара, физиотерапия. Дома этого нет.
Ирина открыла сумку, достала телефон, посмотрела на экран. Будто я не говорила.
За палату платить две восемьсот в день. За пять дней — четырнадцать тысяч. У мамы пенсия девятнадцать четыреста. Она не миллионерша.
Я сделала вдох.
Мы с Андреем заплатим. Я серьёзно. Четырнадцать тысяч — мы найдём.
Андрей поднял глаза. Кивнул. Тихо, но кивнул.
Ирина убрала телефон в сумку. Щёлкнула пряжкой.
Не надо. Мы сами разберёмся. Это наша мать.
Наша. Не ваша. Мне обозначили границу. Я — невестка. Знай своё место.
Ира, я не лезу. Я говорю как медик. Пять дней — это не прихоть. Это необходимость.
Наташа, хватит. Я решила.
Она оформила выписку в тот же день. Под расписку — «по желанию пациента и родственников, вопреки рекомендациям лечащего врача». Врач посмотрел на меня, когда Ирина подписывала бумаги. Я стояла и молчала. Что я могла сделать? Юридически — ничего. Ирина — родная дочь. Я — невестка.
Я сфотографировала выписной лист. Рекомендации: перевязки раз в день, контроль сахара дважды в день, антибиотик семь дней, физиотерапия, осмотр хирурга через неделю. Длинный список. Я сфотографировала каждую строчку.
Андрей помог перевезти свекровь домой. Ирина жила в другом районе — сорок минут на машине. Валентина Ивановна жила одна в двушке на пятом этаже. Лифт есть, но узкий, ходунки еле влезают.
Первые три дня Ирина приезжала. Потом — раз в два дня. Потом — через три.
Я узнала об этом, когда приехала проведать свекровь на четвёртый день.
Она лежала в спальне. Одна. Шторы задёрнуты, в комнате сумрак. На тумбочке — стакан с водой, таблетки россыпью, апельсин, который никто не почистил. Валентина Ивановна не могла встать без помощи. До ванной — четыре метра. Она не дошла ни разу за сутки.
Валентина Ивановна, вам Ира перевязку делала?
Вчера нет. Позавчера тоже. Она звонила, сказала — приедет завтра.
А сахар?
Она посмотрела на меня виновато. Глюкометр лежал на подоконнике. Батарейка села.
Не мерила. Ирочка сказала, я же чувствую, когда плохо.
Я села на край кровати. Посмотрела на шов — повязка несвежая, края покраснели. Не критично, но ещё два дня без перевязки — и начнётся воспаление.
Я сменила повязку. Обработала шов. Заменила батарейку в глюкометре — девять и один, высоковато. Сделала укол инсулина. Почистила апельсин. Сварила кашу. Вымыла пол в комнате.
Когда уходила, Валентина Ивановна тихо сказала:
Наташенька, ты только Ире не говори, что я жаловалась.
Вы не жаловались. Я сама вижу.
Она вздохнула.
Ирочка занята. У неё семья, работа. Она старается.
Я кивнула. Закрыла дверь. Вышла в подъезд и прислонилась к стене. Внутри было такое чувство, будто кто-то сжимает грудную клетку и не отпускает. Свекровь — не сахар, мы с ней не подруги, но она лежала одна в тёмной комнате с несвежей повязкой и севшим глюкометром. Семьдесят один год. После операции. И её родная дочь, которая забрала её из больницы досрочно, потому что две восемьсот в день — дорого, приезжала раз в три дня на полчаса.
Я стала ездить каждый день. После работы — поликлиника до четырёх, потом на автобусе через весь город, сорок минут. Перевязка, укол, сахар, каша или суп, иногда стирка. Час-полтора. Потом домой — готовить ужин, проверять уроки у старшего. У нас с Андреем двое детей — Даня десять лет, Соня шесть. Андрей забирал их из школы, кормил, но уроки — это моё. Всегда моё.
На третий день таких поездок я еле стояла на ногах. На четвёртый Андрей сказал:
Может, попросить Иру чаще приезжать?
Попроси.
Он позвонил. Я слышала разговор из кухни. Ирина говорила громко — привычка.
Андрей, я работаю. У меня муж, дети. Я не могу каждый день мотаться. Наташа — медсестра, ей проще.
Проще. Двенадцать часов на ногах в поликлинике, потом час через город к свекрови, потом дом, дети, уроки — проще.
Андрей положил трубку. Посмотрел на меня.
Она сказала, что будет приезжать по выходным.
Я ничего не ответила.
На шестой день Валентина Ивановна рассказала мне про шубу. Не специально — проговорилась. Я мерила ей сахар, она лежала и рассказывала про Ирину, какая та была в детстве — хорошая девочка, отличница, всегда помогала.
А в январе говорит — мам, мне шуба нужна. Зимняя. А у меня на книжке было отложено. На зубы копила, протезы дорогие. Ну я и сняла. Ирочке ведь надо.
Сколько?
Восемьдесят пять тысяч. Норковая. Красивая, я видела фотографию.
Восемьдесят пять тысяч. С карты матери. На шубу. А через два месяца эта же мать лежит в больнице, и четырнадцать тысяч за пять дней палаты — дорого.
Я вколола инсулин, записала показания сахара в тетрадку. Руки были спокойные. Внутри — нет.
На седьмой день я приехала после работы как обычно. Открыла дверь своим ключом — Валентина Ивановна дала мне запасной.
В квартире было тихо. Не так тихо, как обычно, — другая тишина. Тяжёлая.
Валентина Ивановна лежала в кровати и дышала часто, поверхностно. Лицо серое. Я положила руку на лоб — горячий. Тридцать восемь и семь. Нога отёкшая, шов красный, края разошлись на полсантиметра. Выделения мутные.
Я подняла одеяло. Голень припухшая, кожа блестит.
Валентина Ивановна, когда началось?
Вчера вечером. Ногу стало тянуть. А ночью знобило.
Вчера. Ирина приезжала вчера?
Нет. Она звонила. Сказала — приедет в субботу.
Суббота — через три дня.
Я вызвала скорую. Пока ждала — обработала шов, измерила сахар: двенадцать и четыре. Критично. Поставила катетер — привезла с собой набор, на всякий случай. Двенадцать лет в поликлинике учат готовиться к худшему.
Скорая приехала через сорок минут. Фельдшер осмотрел, покачал головой.
Воспаление послеоперационной раны. Декомпенсация диабета. Госпитализация.
Её повезли обратно в больницу. Я ехала за скорой на такси. Звонила Андрею, потом Ирине.
Андрей сказал: «Еду».
Ирина сказала: «Как — в больницу? Ей же лучше было».
Лучше. Когда я каждый день приезжала и делала перевязки. А когда один день не приехала — потому что у Сони был утренник и я не успела — всё посыпалось. Один день. Одна пропущенная перевязка. Один неизмеренный сахар.
В приёмном покое врач посмотрел документы, осмотрел ногу, ушёл за хирургом. Хирург — тот же, что оперировал. Узнал Валентину Ивановну. Посмотрел на меня.
Выписали на девятый день?
Под расписку. Дочь забрала.
Он ничего не сказал. Но по лицу было видно.
Реанимация, капельницы, антибиотик внутривенно, новые анализы. Счёт — сорок семь тысяч. Это без учёта палаты. Палата — отдельно.
Сорок семь тысяч. Вместо четырнадцати.
Ирина приехала через два часа. В норковой шубе — март, но холодный. Восемьдесят пять тысяч на ней поблёскивали в свете больничных ламп.
Андрей стоял у стены. Руки в карманах. В пол не смотрел — смотрел на сестру. Впервые за годы.
Ирина увидела меня и сразу начала:
Что случилось? Почему скорая? Вчера звонила — всё нормально было.
Она тебе сказала, что нормально, — ответила я. — Потому что не хотела беспокоить. А у неё тридцать восемь и семь, шов воспалился, сахар двенадцать и четыре.
Ирина побледнела. Потом собралась.
Ну значит, инфекцию занесли. В больнице грязь, я поэтому и забрала.
Нет. Инфекцию не занесли. Шов воспалился, потому что перевязки не делались вовремя. Сахар подскочил, потому что никто не контролировал. Физиотерапии не было, осмотра хирурга не было. Ничего из того, что было написано в выписном листе, не выполнялось.
Я делала всё что могла!
Ты приезжала раз в три дня на полчаса.
Андрей шевельнулся у стены. Ирина повернулась к нему.
Андрей, скажи ей. Она лезет не в своё дело. Это наша мать.
Андрей молчал. Потом тихо:
Ира, Наташа ездила к маме каждый день.
Ну и молодец. Она медсестра, ей по профилю.
Я достала телефон. Открыла фотографию выписного листа. Увеличила. Показала Ирине.
Вот рекомендации врача. Перевязки — ежедневно. Контроль сахара — два раза в день. Антибиотик — семь дней. Физиотерапия. Осмотр хирурга через неделю. Ты забрала мать на девятый день вместо четырнадцатого. Под расписку. Вопреки врачам. Потому что две тысячи восемьсот в день — дорого.
Ирина открыла рот. Закрыла.
Не тебе меня учить, — сказала она. — Я дочь. Я решаю.
В коридор вошёл муж Ирины, Сергей. Невысокий, спокойный, в куртке нараспашку — видимо, быстро ехал.
Что случилось? — спросил он.
Я посмотрела на Ирину. На шубу. На маникюр. На сумку с золотой пряжкой. Потом на дверь реанимации, за которой лежала семидесятиоднолетняя женщина, которую дочь забрала из больницы досрочно, чтобы сэкономить четырнадцать тысяч.
И сказала. При всех. При Андрее, при Сергее, при медсестре, которая проходила мимо.
Ирина забрала Валентину Ивановну из больницы на пять дней раньше, чем рекомендовал врач. Потому что не хотела платить за палату. Четырнадцать тысяч за пять дней. Через неделю — воспаление, декомпенсация, скорая. Повторная госпитализация — сорок семь тысяч. Палата — отдельно.
Сергей смотрел на Ирину. Она стояла с прямой спиной и красными пятнами на шее.
При этом, — продолжила я, — в январе с маминой сберкнижки было снято восемьдесят пять тысяч. На шубу. На ту, которая сейчас на тебе. Мама копила на протезы для зубов. Но дочери нужна была норка.
Тишина.
Ирина сделала шаг ко мне. Я думала — ударит. Не ударила. Голос сорвался на шёпот:
Ты. Не имеешь. Права.
Ты не заплатила четырнадцать тысяч за здоровье своей матери. Зато восемьдесят пять с её карты на шубу хватило. Если с ней что-то случится — это будет на тебе. И я это скажу любому, кто спросит.
Сергей взял Ирину за локоть. Она вырвала руку. Развернулась и ушла по коридору. Каблуки стучали — быстро, зло. Шуба мелькнула в дверях и исчезла.
Андрей стоял рядом. Молчал. Потом положил руку мне на плечо. Я не знала, что это значит — поддержку, благодарность, извинение за то, что сам не смог? Может, всё сразу.
Медсестра, которая проходила мимо, остановилась. Посмотрела на нас. Ничего не сказала. Пошла дальше.
Мы сидели в коридоре два часа. Потом вышел врач, сказал: «Стабилизировали. Температура снижается. Шов обработали, капаем антибиотик. Но ей нужно минимум десять дней».
Десять дней по две восемьсот. Двадцать восемь тысяч. Плюс сорок семь за реанимацию и лечение. Семьдесят пять тысяч.
Вместо четырнадцати.
Андрей достал карту и пошёл к кассе. Я осталась сидеть на пластиковом стуле. В кармане лежал телефон с фотографией выписного листа. На экране — три пропущенных от Ирины. Я не перезвонила.
Прошло два месяца. Валентину Ивановну выписали повторно — нормально, в срок, с зажившим швом и стабильным сахаром. Она живёт у нас. Ирина сказала: «Раз ты такая заботливая, вот и ухаживай».
Я ухаживаю. Перевязки уже не нужны, но инсулин — каждый день. Контроль сахара — дважды. Костыли, потом ходунки, потом — если повезёт — трость. Андрей купил матери кровать с регулируемой спинкой, поставил в нашей комнате, мы перешли на диван в гостиную. Даня уступил свой стол — Валентина Ивановна ставит туда иконы и фотографии.
Андрей помогает, но с Ириной так и не поговорил. Я спрашивала — он сказал: «Потом». Потом — это никогда. Я уже знаю.
Ирина приезжает раз в месяц. На двадцать минут. Привозит апельсины. Валентина Ивановна радуется — Ирочка приехала. Спрашивает про внуков. Ирина отвечает коротко, на меня не смотрит. Шубу носит.
Деньги за повторную госпитализацию заплатили мы с Андреем. Семьдесят пять тысяч. Ирина не предложила вернуть половину. Мы не попросили.
Тётя Люба — сестра Валентины Ивановны — звонила мне после всей истории. Сказала: «Наташа, ты правильно сделала. Ирка всегда такая была — на себя тратит, а мать по остаточному принципу». Двоюродный брат Андрея — Дима — сказал другое: «Слушай, это дело дочери и матери. Ты невестка. Не надо было при Серёже всё это выкладывать. Теперь у них в семье война».
У них в семье война. А у нас в квартире — свекровь на моей кровати, инсулин в холодильнике рядом с детским йогуртом и костыли в коридоре, о которые Соня спотыкается каждое утро.
Надо было молчать? Это же не моя мать. Не мне решать, когда её выписывать и на что тратить её деньги. Или я правильно сделала?
***
Специально для вас: