– Джесси убежала, – голос свекрови в трубке был ровным. Почти равнодушным. – Я открыла дверь, а она выскочила. Я звала, но она не вернулась.
Я лежала в палате на сохранении. Восьмая неделя. Угроза. Врачи запретили вставать.
– Как убежала? Она никогда не убегала.
– Ну вот убежала. Я же не специально. Ты лежи, не нервничай. Костя поищет.
И повесила трубку.
Четыре года назад я вышла за Костю. Хороший, добрый, мягкий. Я думала – мне повезло. Про свекровь Зинаиду Павловну я тогда ещё не всё понимала.
Джесси появилась три года назад. Метис, рыжая, с порванным ухом. Я подобрала её у подъезда. Замёрзшую, голодную. Костя не возражал. А вот свекровь с первого дня смотрела на собаку так, будто я притащила в дом крысу.
– Зачем тебе эта дворняга? – спросила она тогда. Тонкие губы поджаты, перстень с аметистом на указательном пальце блестит под лампой. – Приличные люди заводят породистых. Или вообще не заводят.
Я улыбнулась и промолчала. Подумала – привыкнет.
Не привыкла.
Каждый визит – а их было по два в месяц, минимум – начинался одинаково. Зинаида Павловна входила, Джесси радостно бежала к ней, а свекровь отступала и морщилась.
– Убери её. Воняет.
Джесси не воняла. Я купала её раз в неделю, вычёсывала, водила к грумеру. Но спорить было бесполезно.
– Мам, Джесси чистая, – однажды вступился Костя.
– Ты мне будешь рассказывать? Я чувствую запах. У меня аллергия, между прочим.
Аллергии у неё не было. Я знала. Она прекрасно гладила кошку соседки и умилялась.
Однажды она пришла не одна. Привела двух своих подруг – Тамару и Нину. Они сели пить чай, я подала им торт, который сама испекла. Три часа потратила.
Джесси лежала в своём углу. Тихо. Не лаяла, не мешала.
– А это что? – Тамара кивнула на собаку.
– Это Верина блажь, – ответила свекровь вместо меня. – Подобрала на помойке. Я говорю – заведи нормальную собаку, породистую. Или кошку. Нет, ей надо эту.
Нина хмыкнула. Тамара покачала головой.
– Молодёжь. Всё не как у людей.
Я стояла с чайником в руках. Щёки горели. Хотелось сказать: «Джесси – член семьи. Она умная, преданная, ласковая. Она три года спит у моих ног».
Но я промолчала. При гостях. Чтобы не устраивать сцену.
Вечером, когда все ушли, я сказала Косте:
– Она не имеет права так говорить.
– Мам пошутила. Не обращай внимания.
– Это не шутка.
Костя вздохнул. Он всегда вздыхал, когда речь заходила о матери. Я знала этот вздох – «давай не будем, она же мать, она пожилая, она не со зла».
Я сжала руки. Промолчала. Снова.
Через месяц случилось то, чего я боялась.
Свекровь вызвалась погулять с Джесси. Я удивилась. Она же терпеть её не может. Но Костя сказал:
– Мам хочет наладить отношения. Пусть попробует.
Я отдала поводок. Зинаида Павловна вышла с Джесси в парк рядом с домом.
Вернулась через двадцать минут. Одна.
– Она сорвалась с поводка. Я не удержала.
Сердце ухнуло вниз. Я выбежала на улицу. Искала час. Два. Три.
Нашла Джесси в кустах у пруда. Она дрожала, скулила, поводок был обмотан вокруг ветки.
Поводок был отстёгнут от ошейника. Карабин работал. Я проверила.
– Она вырвалась, – повторила свекровь, когда я вернулась. – Сильная.
Джесси весила одиннадцать килограммов. Зинаида Павловна занималась скандинавской ходьбой и таскала сумки из магазина по пять кило в каждой руке.
Я посмотрела на неё. Она отвела взгляд. Перстень с аметистом крутила на пальце.
– Больше вы с ней не гуляете, – сказала я.
– Что?
– С Джесси. Никогда.
Зинаида Павловна вспыхнула. Губы сжались в нитку.
– Ты мне указывать будешь? В твоём доме?
– Это мой дом. И моя собака.
Костя стоял в дверях. Молчал. Я ждала, что он скажет хоть что-то. Хоть слово. Хоть «мам, Вера права».
Он сказал:
– Ладно, разберёмся. Пойдём ужинать.
Мы пошли ужинать.
Вечером свекровь уехала. Перед уходом шепнула Косте – я услышала из кухни:
– У меня же есть ключи от вашей квартиры. На всякий случай.
Ключи. Я забыла про ключи.
Прошло полгода. Я забеременела. Токсикоз, слабость, радость и страх одновременно. На восьмой неделе началось кровотечение. Скорая, больница, угроза выкидыша. Меня положили на сохранение.
Костя ездил домой кормить Джесси. Но у него командировка в Нижний – три дня, не отменить.
– Мама приедет, покормит, – сказал он.
– Костя, не надо. Попроси соседку. Или отдай ключи Юле.
Юля – моя подруга. Жила в двух остановках.
– Мама уже согласилась. Не парься. Всё будет нормально.
Я лежала в палате и пыталась не нервничать. Врачи сказали – главное покой. Никакого стресса.
На второй день Костя уехал. На третий позвонила свекровь.
– Джесси убежала.
Я не поверила. Джесси никогда не убегала. Она боялась улицы без меня. Она жалась к ногам, если я открывала дверь.
– Как это – убежала?
– Я открыла дверь, она выскочила. Я звала. Не вернулась.
– Зинаида Павловна, она не могла просто выскочить. Она боится.
– Ну вот выскочила. Мне что, врать тебе?
Я лежала. Смотрела в потолок. Считала удары сердца.
Да. Врать.
Костя вернулся из командировки. Искал Джесси. Развесил объявления, написал в группы потеряшек.
Пять дней. Пять дней я лежала в больнице и сходила с ума. Не могла спать. Не могла есть. Врачи ругались – давление скачет, так и ребёнка потеряешь.
Мне было всё равно. Я набирала номера приютов, писала волонтёрам, отправляла фотографии.
На пятый день мне написала девушка из волонтёрской группы.
«Ваша? Поступила три дня назад. Приют «Лучик». Сдала женщина. Сказала – нашла на улице».
Фотография. Рыжая морда, порванное ухо. Джесси.
Я позвонила в приют.
– Да, есть такая собака. Сдала женщина, лет шестьдесят. Сказала – бегала во дворе без ошейника. Мы приняли.
– Она была в ошейнике. Красном, с жетоном.
– Ошейника не было.
Я закрыла глаза. Руки тряслись. Телефон выскальзывал из пальцев.
Она сняла ошейник. Отвезла в приют. И сказала мне, что собака убежала.
Костя поехал за Джесси в тот же вечер. Забрал её. Привёз домой.
Джесси была худая. За три дня в приюте похудела, хотя её кормили. Стресс. Она не понимала, что случилось. Почему её бросили.
Я выписалась через неделю. Угроза миновала. Пока.
Джесси бросилась ко мне, когда я вошла. Скулила, лизала руки, тыкалась носом. Я села на пол и обняла её. Плакала.
Ветеринар сказал – обезвоживание, стресс, сбитые лапы. Восемнадцать тысяч на анализы, капельницы, мазь для подушечек.
Костя позвонил матери. Я слышала разговор.
– Мам, Джесси нашлась. В приюте. Её сдали.
Пауза.
– Ну и хорошо. Нашлась и нашлась.
– Мам, её кто-то сдал. Женщина шестидесяти лет.
– И что? Мало ли женщин.
– Мам.
– Что – мам? Я не понимаю, что ты от меня хочешь. Собака нашлась. Радуйтесь.
Костя повесил трубку. Посмотрел на меня.
– Она не признается, – сказал он.
– Я знаю, что это она.
– Вера, у нас нет доказательств.
– Ошейник. Она сняла ошейник. Кто ещё мог это сделать?
Костя молчал. Он знал. Я знала. Мы оба знали.
Но он не хотел ссориться с матерью.
Через неделю был день рождения свёкра. Ему исполнялось шестьдесят пять. Большой праздник, родня из другого города, накрытый стол.
Я не хотела идти. Костя уговорил.
– Ради отца. Он ни при чём. Он тебя любит.
Я согласилась. Ради свёкра. Он правда был хороший – тихий, добрый, никогда не лез в наши дела.
Мы приехали. Стол ломился от еды. Гости – человек пятнадцать. Сёстры свекрови, их мужья, дети, внуки.
Зинаида Павловна встретила меня улыбкой. Широкой, фальшивой.
– Верочка! Как здоровье? Как малыш?
Я кивнула. Молча.
За столом она сидела напротив. Подкладывала мне салат, наливала сок.
– Вера у нас молодец. Работает, дом ведёт. Правда, с причудами, но кто без них.
Тамара, которая была и здесь, хмыкнула.
– С какими причудами?
– Да собаку завела. Дворнягу с улицы. Я говорю – зачем, породистую заведи. Нет, ей надо эту. С помойки.
Я сжала вилку. Пальцы побелели.
– А недавно вообще история была, – продолжала свекровь. – Пока Вера в больнице лежала, собака убежала. Я пришла покормить, открыла дверь – а она шмыг! И нету. Еле нашли потом.
– Убежала? – переспросила сестра Зинаиды.
– Убежала. Я два часа по двору бегала, звала. Бесполезно. Дикая совсем.
Я положила вилку. Посмотрела на неё. Она улыбалась. Перстень с аметистом постукивал по бокалу.
– Вера потом такой скандал устроила, – свекровь понизила голос, но так, чтобы слышали все. – Неблагодарная, говорит. Представляете? Я же помочь хотела. А она – неблагодарная.
Гости переглядывались. Кто-то кашлянул.
– Зинаида Павловна, – сказала я.
Голос был ровный. Я сама удивилась, какой ровный.
– Что, Верочка?
– Джесси не убежала.
Пауза. Свекровь моргнула.
– Что?
– Вы сдали её в приют «Лучик». Сняли ошейник с жетоном и сдали. Сказали, что нашли на улице.
– Ты с ума сошла.
– Вас описали. Женщина шестидесяти лет. Привезла собаку. Без ошейника.
– Мало ли женщин!
– С аметистовым перстнем. Волонтёр запомнила.
Я не знала, запомнила ли волонтёр. Но свекровь дёрнулась. Рука метнулась к перстню. Спрятала под стол.
За столом стало тихо.
– Вера, – тихо сказал Костя.
– Пять дней, – я не отвернулась от свекрови. – Пять дней я не спала. Восьмая неделя беременности. Угроза. Врачи говорили – так и ребёнка потеряешь от стресса.
– Я не знала, что ты так переживаешь!
– Вы знали. Я звонила вам каждый день. Просила поискать. Вы говорили – да найдётся, не нервничай.
Зинаида Павловна встала. Губы тряслись.
– Как ты смеешь! При всех! В день рождения свёкра!
– Как вы посмели украсть мою собаку и врать мне две недели?
– Украсть?! Я избавила вас от этой блохастой твари!
Тишина. Абсолютная.
Она сказала это вслух. При всех. Сама.
– Костя, – свёкор повернулся к сыну. – Что происходит?
Костя молчал. Смотрел в тарелку.
– Зина, – свёкор посмотрел на жену. – Ты правда сдала собаку в приют?
– Да! – свекровь вскинула подбородок. – Да, сдала! И правильно сделала! Это дворняга! В доме, где будет ребёнок! Антисанитария! Я хотела как лучше!
– Вы украли члена моей семьи, – сказала я. – Соврали мне. Две недели врали. Пока я лежала в больнице и боялась потерять ребёнка.
Я встала. Открыла сумку. Достала ключи – запасные, от нашей квартиры. Те, что нашла у неё в сумке, когда искала телефон позвонить. Ещё тогда, до больницы.
– Это ваши?
Свекровь побледнела.
– Откуда они у тебя?
– Из вашей сумки. Я забрала после того, как нашла Джесси. На всякий случай.
– Ты рылась в моих вещах?!
– Вы похитили мою собаку.
– Я напишу заявление в полицию! – свекровь уже кричала. – Ты воровка! Ты лазила в мою сумку!
– Пишите. Я тоже напишу. О краже животного и жестоком обращении.
Костя встал.
– Вера, хватит.
– Хватит? – я повернулась к нему. – Четыре года я молчала. Когда она оскорбляла меня при гостях. Когда называла мою собаку «шавкой с помойки». Когда выпустила Джесси «случайно». Я молчала, потому что она твоя мать. А она украла мою собаку и две недели врала мне в лицо. Пока я лежала в больнице. С угрозой выкидыша.
– Я не знала, что угроза!
– Вы знали. Костя вам говорил.
Свекровь села. Тяжело, как будто ноги не держали. Перстень стучал по столу – она била пальцем по скатерти, снова и снова.
– Неблагодарная, – прошептала она. – Я вырастила тебе мужа. Отдала сына. А ты выбрала шавку.
– Я выбрала честность, – сказала я. – До свидания.
Я вышла.
На улице было холодно. Март, ветер, снег ещё не сошёл. Я стояла и дышала.
Руки дрожали. Не от холода.
Я сделала это. Сказала при всех. При родне. В день рождения свёкра.
Может, не надо было. Может, надо было потом. Отдельно. Без свидетелей.
Но она начала врать при всех. И я закончила при всех.
Костя вышел через десять минут.
– Поехали домой.
Мы ехали молча. Он не сказал ни слова. Ни «ты права», ни «зачем при всех».
Дома Джесси встретила меня у двери. Завиляла хвостом, ткнулась носом в колени. Я села на пол и обняла её.
– Прости, – прошептала я ей. – Прости, что отдала тебя ей.
Костя стоял в коридоре.
– Мама не звонит, – сказал он.
– Я знаю.
– Она обиделась.
– Я знаю.
Он вздохнул. Снял куртку. Ушёл на кухню.
Я осталась на полу с Джесси. Она лизнула мне руку. Рыжая морда, порванное ухо. Три года она спала у моих ног. Три года была рядом.
Прошло три недели. Свекровь не звонит. Костя ездит к родителям один. Возвращается молчаливый, смотрит мимо меня.
Говорят, она рассказывает всем, что я «истеричка» и «выбрала шавку вместо семьи». Что устроила скандал на дне рождения. Что опозорила её при родне.
Ребёнок держится. Врачи говорят – угроза миновала.
Джесси спит у моих ног. Здоровая. Рыжая. Моя.
Надо было промолчать и разобраться потом? Или я правильно сделала, что сказала при всех?
***
Это вам понравится: