Я заметила в марте. Не потому что умная — потому что привыкла считать. Восемь лет я веду блокнот. Обычный, в клетку, с загнутыми уголками, — стоит на кухонном столе между солонкой и салфетницей. Каждый вечер — доходы, расходы, остаток. Копейка в копейку. Я экономист по образованию, в декрете второй год, и этот блокнот — единственное, что даёт мне ощущение контроля над жизнью.
В марте остаток не сошёлся. Я пересчитала трижды. Зарплата Олега — семьдесят четыре тысячи. Моё пособие — одиннадцать четыреста. Итого — восемьдесят пять четыреста. Расходы за месяц — шестьдесят одна тысяча с мелочью. Коммуналка, еда, подгузники для Алисы, секция для Миши, бензин. Остаток на накопления — двадцать четыре тысячи. Каждый месяц я откладывала ровно столько.
На счёте должно было быть около восьмисот тысяч. Мы копили на первый взнос — ипотека, своя квартира, девятьсот тысяч минимум. Два года копили. Два года я отказывала себе во всём — ни одной кофты, ни одного похода в кафе, стригусь дома, крашу ногти сама. Потому что квартира. Потому что дети спят в одной комнате с нами, а Мише шесть, и ему нужен свой угол.
Я открыла приложение банка. Баланс накопительного счёта — триста двадцать тысяч четыреста двенадцать рублей.
Триста двадцать.
Не восемьсот.
Я поправила очки. Пересчитала. Открыла историю операций. Последние три месяца — расходы, поступления, всё стандартно. Но суммы не совпадали с моим блокнотом. Каждый месяц — минус пятнадцать-двадцать тысяч. Куда?
Вечером спросила Олега. Он сидел на кухне, ел макароны, Алиса у него на коленях жевала баранку.
Олег, ты что-то тратил с зарплатной карты, помимо того, что мы обычно?
Он поднял брови.
Нет вроде. А что?
Не сходится. На двадцать тысяч примерно.
Он пожал плечами.
Может, я бензин где-то лишний раз заправил. Или обед на работе. Не помню.
Не помню. Олег никогда не помнит. Он не злой, не жадный — просто не считает. Деньги для него — абстракция. Пришли, ушли. Поэтому бюджетом занимаюсь я.
Я кивнула. Но не успокоилась.
На следующей неделе я поехала в банк. Алису оставила с мамой, Мишу — в саду. Попросила полную выписку по зарплатной карте Олега за два года. Менеджер посмотрела на меня сочувственно — наверное, решила, что я подозреваю мужа в чём-то. Я подозревала, но не в том, о чём она подумала.
Выписка — двадцать три страницы. Мелкий шрифт, столбцы цифр. Я села в машине на парковке и начала читать. Алиса спала бы в автокресле, но Алисы не было, и в машине было тихо. Только шелест бумаги.
Я нашла их на третьей странице. Переводы. На один и тот же счёт. Регулярно — два-три раза в месяц. Суммы разные: восемь тысяч, двенадцать, пятнадцать, девять тысяч триста, тринадцать тысяч двести. Не круглые — будто специально, чтобы не бросалось в глаза.
Получатель — Вероника Сергеевна Г.
Вероника. Сестра Олега. Золовка.
Я пролистала все двадцать три страницы. Пометила каждый перевод карандашом. Потом достала калькулятор из бардачка. Считала двадцать минут. Пересчитала. Ещё раз.
Четыреста восемьдесят семь тысяч рублей. За два года. С карты моего мужа. На счёт его сестры.
Я сидела в машине и смотрела на цифру. Четыреста восемьдесят семь тысяч. Это наша квартира. Это первый взнос. Это два года моей экономии — ни кофты, ни кафе, ни парикмахерской. Это подгузники по акции, это курица вместо мяса, это колготки Мише из секонда, потому что «всё равно порвёт». Два года я считала каждый рубль, а полмиллиона утекало на счёт Вероники.
Вероника. Ей двадцать девять. Не работает. Муж — фрилансер, дизайнер, заработок плавающий. Она говорит — «мы в сложном периоде». Сложный период длится три года. При этом каждую неделю в её инстаграме — новое фото из салона. Ногти, брови, ресницы, укладка. Кофе с подругами в заведениях, где один латте стоит как наш обед на четверых.
Я знала это. Видела. Но не связывала. Потому что не знала, откуда у Вероники деньги. Теперь знала.
Вечером я положила выписку перед Олегом. Он читал молча. Лицо менялось — сначала непонимание, потом узнавание, потом — белое.
Это... мама, — сказал он тихо.
В каком смысле — мама?
Карта привязана к маме. Я ей дал доступ в двадцать первом, когда она болела. Чтобы могла купить лекарства, если что. И забыл отвязать.
Ты давал ей разрешение переводить деньги Веронике?
Нет.
Он сказал это сразу. Без паузы. Нет.
Олег позвонил Нине Борисовне при мне. Включил громкую связь.
Мам, тут Катя нашла переводы с моей карты. На Нику. За два года. Почти пятьсот тысяч.
Тишина. Потом — голос Нины Борисовны. Мягкий, ровный. Она никогда не повышает тон. Никогда.
Олежек, ну ты же сам сказал — помогай Нике, она в сложной ситуации. Я и помогала. Твоими руками, получается.
Олег посмотрел на меня. Я видела — он не понимает. Он не говорил этого. Но мать сказала — значит, может, говорил? Может, забыл? Он привык верить ей. Тридцать шесть лет привык.
Мам, я не говорил переводить ей деньги.
Ну как же, Олежек. Помнишь, на даче, летом? Ты сказал — мам, если Нике надо, помоги. Вот я и помогала. Понемножку, чтобы вас не обременять.
Понемножку. Четыреста восемьдесят семь тысяч — понемножку.
Олег растерялся. Он всегда теряется с матерью. Она гладит его по руке, говорит мягким голосом, и он сдаётся. Тридцать шесть лет — без исключений.
Я забрала телефон.
Нина Борисовна, это Катя. Олег не давал вам разрешения переводить деньги Веронике. Мы копили на квартиру. На счёте должно быть восемьсот тысяч — там триста двадцать. Вы перевели Веронике четыреста восемьдесят семь тысяч за два года.
Пауза. Потом:
Катя, это деньги моего сына. Не твои.
Семь слов. Произнесённые тем самым мягким голосом. Без крика, без злости. Просто — констатация. Ты здесь никто, Катя. Это его деньги, его мать, его сестра. Ты — приложение.
Это наш семейный бюджет. Мы копим на жильё для ваших внуков. Миша и Алиса — ваши внуки.
Я не спорю, Катенька. Но ты считаешь чужие деньги. Это некрасиво.
Она положила трубку. Я стояла с телефоном в руке. Олег сидел за столом и смотрел на выписку. Двадцать три страницы, исчёрканные карандашом.
Она сказала, что я сам разрешил, — произнёс он.
Ты разрешал?
Я не помню.
Ты бы помнил, если бы разрешил переводить полмиллиона.
Он потёр лицо ладонями. Промолчал.
Два дня мы не разговаривали. Не ругались — просто молчали. Я кормила Алису, водила Мишу в сад, стирала, готовила. Олег уходил на работу и возвращался. Блокнот лежал на столе, открытый на странице с мартом. Я не могла заставить себя записать новые цифры. Какой смысл считать, если деньги всё равно уходят.
На третий день приехала Нина Борисовна. Без предупреждения — как всегда. Позвонила в дверь, вошла, сняла пальто, села на кухне. Привезла пирог с капустой. Это её метод — приезжает с пирогом, и все чувствуют себя виноватыми, что расстроили бабушку.
Олежек, — она сидела напротив сына и держала его за руку. Гладила большим пальцем по костяшкам. — Я не хотела тебя обманывать. Ника звонила, плакала, я не могла отказать. Она же моя дочь. Ты бы тоже не смог.
Мам, но это большие деньги. Мы копили на квартиру.
Я понимаю. Но Нике было тяжело. Ты сам говорил — семья должна помогать.
Опять «ты сам говорил». Олег нахмурился, но не возразил. Нина Борисовна повернулась ко мне.
Катенька, я понимаю, ты расстроена. Но не надо делать из этого трагедию. Деньги — дело наживное. А семья — одна.
Я сидела и молчала. Смотрела на неё. На мягкие руки, которыми она гладила сына. На пирог с капустой. На спокойные глаза. Эта женщина два года переводила деньги с карты моего мужа, ни разу не сказав ни мне, ни ему. Ни разу. Двадцать четыре месяца. И сейчас сидит на моей кухне и говорит «не делай трагедию».
Я не стала отвечать. Ещё не время.
Вечером я открыла инстаграм Вероники. Пролистала за два года. Скриншотила всё — салоны, кафе, поездки. В мае прошлого года — спа-отель, два дня, тридцать пять тысяч за номер, она сама написала в сторис: «Балую себя, заслужила». Я посмотрела дату. Открыла выписку. В тот же период — перевод с карты Олега: пятнадцать тысяч, потом ещё двенадцать через три дня.
Заслужила.
Я сохранила все скриншоты в отдельную папку на телефоне. Двадцать семь фотографий. Ногти, брови, ресницы, спа, рестораны, кофе, шопинг. Полтора года чужой красивой жизни — на деньги, которые мы откладывали на квартиру для наших детей.
Я позвонила Нине Борисовне. Голос ровный — я репетировала.
Нина Борисовна, мне нужно с вами поговорить. Приезжайте в субботу к нам на чай. И Веронику позовите.
Она удивилась, но согласилась. Наверное, решила, что я сдалась. Что пирог подействовал.
В субботу к двум часам дня на кухне сидели четверо: я, Олег, Нина Борисовна и Вероника. Вероника приехала с новым маникюром — бежевый, с золотыми полосками. Пахла дорогими духами. Улыбалась.
Я поставила чайник. Разлила чай. Порезала лимон. Всё как полагается. Потом села.
И положила на стол банковскую выписку. Двадцать три страницы.
Рядом — блокнот. Открытый на странице, где я посчитала итог.
Рядом — телефон. Экран включён. Папка со скриншотами.
За два года с карты Олега на счёт Вероники переведено четыреста восемьдесят семь тысяч рублей, — сказала я. — Переводы делала Нина Борисовна. Олег не знал.
Вероника перестала улыбаться. Посмотрела на мать. Нина Борисовна сидела прямо, руки на коленях.
Катя, мы же говорили об этом, — начала свекровь. — Олежек сам—
Олег.
Все посмотрели на него. Он сидел рядом со мной. Бледный. Но смотрел на мать.
Мам, я не решал. Ты не спрашивала. Я не знал.
Тишина. Нина Борисовна моргнула. Один раз, второй. Потянулась рукой к Олегу — привычный жест, погладить, успокоить. Он отодвинул руку.
Я повернула телефон экраном к Веронике. Листала скриншоты. Медленно. Один за другим. Салон. Кафе. Спа-отель. Ресторан. Маникюр. Шопинг.
Мы копили на квартиру для Миши и Алисы, — сказала я. — Два года. Я не купила себе ни одной кофты. Стригусь дома. Колготки ребёнку — из секонда. Курица вместо мяса, потому что дешевле. Девятьсот тысяч на первый взнос — мы должны были собрать к этой осени. На счёте — триста двадцать. Потому что четыреста восемьдесят семь ушли на спа, ногти и рестораны.
Вероника открыла рот. Закрыла.
Я не знала, что это с Олежиной карты, — сказала она. — Мама сказала — это от неё.
Нина Борисовна сидела неподвижно. Тихая. Лицо — камень. Только пальцы на коленях сжались.
Я отвязываю карту сегодня, — сказала я. — И я хочу понимать — как вы собираетесь это вернуть.
Катя, — голос Нины Борисовны стал ещё мягче. Почти ласковый. — Ты не имеешь права так разговаривать. Я мать. Я помогала дочери. Это нормально.
Нормально — спросить у сына. Нормально — сказать невестке, что из семейного бюджета уходит двадцать тысяч в месяц. Вы не спросили и не сказали. Два года.
Я поправила очки. Руки не дрожали. Я думала, будут дрожать, — нет.
Вы сказали, что это деньги вашего сына, не мои. Хорошо. Олег, это твои деньги. Ты решаешь.
Все смотрели на Олега. Мать — с ожиданием. Вероника — с испугом. Я — без выражения. Я уже всё решила. Теперь очередь за ним.
Олег сидел и молчал. Тридцать секунд. Для кухни в хрущёвке, где сидят четыре человека, — это очень долго.
Мам, — сказал он наконец. — Карту я перевыпущу. Завтра.
Нина Борисовна убрала руки со стола. Медленно, аккуратно. Встала. Надела пальто. Вероника сидела и смотрела в чашку.
Ника, поехали, — сказала Нина Борисовна от двери.
Вероника встала. У двери обернулась. Посмотрела на меня. Я думала — скажет что-то злое. Она сказала:
Я правда не знала.
Может, и не знала. Может, не хотела знать. Это разные вещи, но в тот момент мне было всё равно.
Они уехали. Олег сидел на кухне. Я убирала чашки. Чайник остывал. Лимон засох на блюдце.
Ты давно это готовила? — спросил он.
Неделю.
Можно было без Ники. Вдвоём с мамой.
Можно. Но тогда Нина Борисовна сказала бы, что я вру. Что я придумала скриншоты. Что Вероника ни при чём. Ты бы ей поверил.
Олег молчал. Потому что знал — я права. Он бы поверил. Мать гладит по руке — и он верит.
Прошло три месяца. Карту перевыпустили на следующий день. Доступ — только у Олега и у меня. Пин-код новый, приложение на другом телефоне.
Вероника прислала голосовое на девять минут. Я прослушала целиком. Она плакала, говорила что мама сама предлагала, что она думала это подарок, что у неё сложный период, что муж мало зарабатывает, что ей стыдно. Девять минут. Я не ответила.
Деньги не вернули. Ни рубля. Я не спрашивала повторно. Олег тоже. Мы оба понимали — не вернут. Нечем. Или незачем.
Нина Борисовна приезжает к внукам. Раз в две недели, по воскресеньям. Привозит пирог. Миша радуется, Алиса тянет к ней руки. Со мной свекровь разговаривает через Олега. «Передай Кате, что я Мише шарф связала». «Скажи Кате, что пирог на столе». Я в трёх метрах от неё — но она говорит «передай Кате». Я для неё — та, кто устроила допрос. Та, кто унизила дочь. Та, кто считает чужие деньги.
Вероника удалила меня из всех соцсетей. Инстаграм закрыла. Что там сейчас — не знаю. И не хочу знать.
Олег три недели ходил серый. Не разговаривал, ел молча, ложился лицом к стене. Потом однажды вечером сел рядом и сказал: «Ты была права. Но мне больно, что это моя мать».
Мне тоже больно.
Триста двадцать тысяч на счёте. Я снова откладываю каждый месяц. Двадцать четыре тысячи. Курица вместо мяса, колготки из секонда, стрижка дома. До ипотеки — ещё полтора года. Если бы не эти два года — мы бы уже жили в своей квартире. Миша бы спал в своей комнате. Алиса — в детской.
Я должна была решить это тихо? Вдвоём с мужем, без Вероники, без скриншотов, без вопроса про возврат? Или я правильно сделала?
***
Интересное тут: