— Корова деревенская! Понаехала тут со своей деревни и думает, что всё тут её!
Это было первое, что услышала Даша, когда вернулась домой с рынка. Она ещё стояла в коридоре, пакеты оттягивали руки, а голос свекрови Людмилы Петровны уже летел из кухни — громкий, острый, как осколок стекла.
Даша поставила пакеты на пол. Медленно. Потом так же медленно сняла кроссовки. Она научилась вот этому — не торопиться, не реагировать сразу, дышать носом. Иначе — взорвёшься. А взрываться здесь нельзя. Это не её дом.
Хотя формально — уже её. Они с Денисом расписались полгода назад, в марте. Расписались и переехали сюда, на Некрасова, в трёхкомнатную квартиру на четвёртом этаже, где пахло старым деревом, нафталином и чем-то кислым, что не выветривалось никогда.
Людмила Петровна занимала главную комнату. Баба Нора — меньшую. Денис с Дашей ютились в третьей, где едва помещалась двуспальная кровать и один маленький шкаф.
Баба Нора сидела на кухне и чистила картошку. Она никогда ни с кем не здоровалась первой. Просто смотрела — тяжело, исподлобья, будто взвешивала человека и всякий раз находила его слишком лёгким.
— Пришла? — сказала она, не поднимая глаз.
— Пришла, — ответила Даша, поставила пакеты на стол, начала выкладывать продукты.
Баба Нора покосилась на связку укропа.
— Зачем столько? Выбросим же.
— Не выбросим, я в морозилку уберу.
— Учит ещё, — проворчала старуха себе под нос. — Пришла и учит.
Даша сделала вид, что не слышала. Она вообще часто делала вид, что не слышит. Это был её способ выжить в этой квартире — включить внутри себя какой-то тихий режим, когда звуки доходят, но не ранят. Почти.
Людмила Петровна появилась на кухне минут через десять. На ней был домашний персиковый халат — она носила его как мантию правительницы. Встала в дверях, руки скрещены на груди, взгляд — сверху вниз.
— Ты творог купила?
— Нет, вы не говорили.
— Я вчера говорила.
— Людмила Петровна, вы вчера сказали — молоко и хлеб. Я купила молоко и хлеб.
Свекровь повела плечом — брезгливо, как будто Даша несла откровенную чушь.
— Значит, плохо слушала.
Даша промолчала. Денис в это время был на работе — он работал в автосервисе, уходил в восемь, возвращался в семь, иногда в восемь. А иногда и в девять, если задерживался или заходил к приятелям. В его отсутствие квартира становилась совсем другой — более тесной, более тёмной, как будто стены чуть сдвигались.
Людмила Петровна невзлюбила Дашу ещё до свадьбы. Даша это чувствовала, но не понимала — за что? Она не делала ничего плохого. Работала администратором в медицинском центре, не пила, не курила, готовила, убирала, старалась. Но чем больше старалась — тем хуже смотрела на неё свекровь.
Потом Даша поняла: дело не в поступках. Дело в волосах.
Звучит странно. Но это правда.
У Даши были волосы — густые, тёмные, тяжёлые. Они падали ниже лопаток, живые, блестящие. Она их особо не холила — просто мыла раз в три дня хорошим шампунем и расчёсывала. Но они росли сами по себе — роскошно, нагло, как будто природа в этом месте постаралась особо.
А у Людмилы Петровны волосы были редкие. Она делала химическую завивку, чтобы казалось больше, красила в тёмно-каштановый, но всё равно — голова выглядела жидковато. Баба Нора в свои семьдесят восемь и вовсе ходила с короткой стрижкой почти под ноль.
И они ненавидели эти Дашины волосы. Молча, системно, по-бабьи.
— Волосы везде, — говорила Людмила Петровна, поднимая с пола одну Дашину волосину. — Это же антисанитария.
— В душе один волос нашла, — сообщала баба Нора торжественно, как будто это вещдок.
Даша стала убирать за собой с маниакальной тщательностью. Но волосы — они везде. Это волосы. Их не остановить.
В ту среду всё и случилось.
Даша стояла у зеркала в коридоре — расчёсывалась перед выходом на работу. Расчёска шла тяжело, она немного запуталась у корней — и Даша осторожно работала зубьями, распутывая прядь за прядью. Это был её маленький утренний ритуал, тихий, почти медитативный.
Людмила Петровна вышла из своей комнаты. Остановилась. Смотрела на Дашу несколько секунд с таким выражением, которое Даша уже научилась распознавать — это была зависть, смешанная с презрением, гремучая смесь.
— Красуешься? — сказала свекровь.
— Расчёсываюсь.
— Одно и то же.
Даша не ответила. Продолжала расчёсываться.
И тут Людмила Петровна сделала то, чего Даша не ожидала. Она подошла вплотную — быстро, почти бесшумно — и схватила её за волосы. Не ударила, нет. Просто взяла прядь и намотала на руку — резко, со злостью, как будто хотела что-то доказать. Даша дёрнулась, расчёска упала, волосы запутались в пальцах свекрови — мгновенно, намертво.
— Вот так, — сказала Людмила Петровна. Голос у неё был странный — тихий и одновременно торжествующий.
— Пустите, — выдохнула Даша.
— Пущу. Когда захочу.
Они стояли вот так — несколько секунд, которые показались вечностью. Баба Нора появилась из кухни, встала в дверях — и молчала. Наблюдала. И в этом молчании было что-то такое страшное, что у Даши по спине прошёл холод.
Потом свекровь разжала пальцы. Волосы остались перепутаны, прядь была вырвана у корня. Даша почувствовала жжение на коже головы — и что-то ещё, более глубокое. Унижение, которое не проходит быстро.
— Ты что, главной тут себя возомнила, указывать решила? — побледнела свекровь. — К вечеру чтобы твоих вещей в этом доме не осталось.
Даша смотрела на неё. Потом перевела взгляд на бабу Нору. Та стояла с абсолютно спокойным лицом — как человек, который смотрит новости. Привычное дело.
Даша подняла расчёску с пола. Выпрямилась.
— Хорошо, — сказала она. Очень спокойно. — Хорошо.
Она пошла в комнату. Закрыла дверь. Достала телефон и написала Денису: «Позвони, как сможешь. Важно».
Он не перезвонил через час. И через два — тоже.
Даша сидела на краю кровати и смотрела в стену. За дверью шумел телевизор, потом зашаркала баба Нора, потом Людмила Петровна что-то сказала громко — и засмеялась. Засмеялась. Будто ничего не было.
И вот тут Даша поняла кое-что важное.
Она поняла, что если сейчас просто соберёт вещи и уйдёт — это будет их победа. Чистая, незаработанная победа. А если останется и будет молчать — это тоже их победа, только медленная.
Значит, нужно было что-то третье.
Что именно — она пока не знала. Но внутри что-то уже начало складываться — тихо, методично, как пазл, у которого наконец нашёлся первый угловой кусочек.
Денис приехал в половине восьмого. Даша слышала, как он разувается в коридоре, как мать говорит ему что-то вполголоса. Потом — его шаги к их комнате.
Он открыл дверь и увидел Дашу — она сидела всё так же, только теперь перед ней лежал открытый ноутбук.
— Что случилось? — спросил он.
Даша подняла на него взгляд. Посмотрела долго, внимательно — как смотрят на человека, которого хотят понять до конца. Один раз и навсегда.
— Ничего, — сказала она. — Пока ничего.
И это «пока» повисло в воздухе между ними — маленькое, острое, как заноза.
Ночью Даша не спала.
Денис засопел почти сразу — лёг на бок, натянул одеяло на плечо и отключился с той лёгкостью, которая в последнее время раздражала её всё сильнее. Как можно вот так — просто лечь и уснуть, когда рядом всё горит? Когда только сегодня твоя мать схватила твою жену за волосы, как в какой-то деревенской разборке?
Даша лежала на спине и смотрела в потолок. За окном шумел город — где-то далеко сигналила машина, потом прошёл трамвай. Привычные звуки, но сегодня они не успокаивали. Сегодня всё было другим.
Она рассказала Денису. Рассказала коротко, без слёз, без надрыва — просто факты. Мать схватила за волосы. Запутала. Сказала уйти.
Денис слушал молча. Потом сказал:
— Она нервная в последнее время. Ты не обращай внимания.
Даша смотрела на него. Ждала — может, добавит что-то ещё. Может, скажет: «Я с ней поговорю», или «Это неприемлемо», или хотя бы просто: «Мне жаль». Но он взял телефон и начал листать ленту. Через двадцать минут уснул.
Нервная, думала Даша. Нервная — это когда срываешься и потом извиняешься. А это другое.
Где-то около двух ночи за стеной зашевелилась баба Нора.
Старуха плохо спала — это было известно всей квартире. Она вставала по ночам, ходила на кухню, пила воду, иногда включала телевизор на полгромкости и смотрела какие-то непонятные передачи до четырёх утра. Людмила Петровна давно к этому привыкла и не реагировала.
Даша слышала, как баба Нора прошаркала по коридору. Потом — тишина. Потом снова шаги — медленные, шаркающие, с остановками.
Она не придала этому значения. Закрыла глаза, попыталась думать о чём-нибудь нейтральном — о работе, о записях пациентов на завтра, о том, что надо было заказать новый органайзер для стойки администратора.
Уснула под утро. Ненадолго.
В шесть утра она проснулась от странного запаха.
Резкий, химический — что-то между хозяйственным мылом и ещё чем-то неприятным. Даша приподнялась на локте и не сразу поняла, откуда он идёт. Потом посмотрела на стул у окна, где она с вечера аккуратно сложила одежду — джинсы, белая рубашка, кардиган.
Она встала. Подошла.
И замерла.
Джинсы были мокрые и тёмные — будто их опустили в какую-то жидкость. Рубашка — белая, любимая, которую она купила ещё до свадьбы — была вся в бурых разводах. Кардиган — серый, мягкий — тоже. На ткани расплылись пятна — неровные, жирные, въевшиеся.
Даша взяла рубашку в руки. Понюхала. Уксус. И что-то ещё — тёмное, похожее на соус или на что-то масляное.
Она стояла и смотрела на это несколько секунд. Потом медленно опустила рубашку обратно.
Денис спал.
За стеной было тихо.
Даша вышла в коридор. Дошла до шкафа в прихожей, где хранились её остальные вещи — те, что не помещались в их маленький шкаф. Открыла дверцу.
Здесь тоже было что-то не так. Её вещи лежали не так, как она их складывала — они были перевёрнуты, перемешаны, и на нескольких блузках она увидела то же самое: пятна. Тёмные, намеренные пятна, которые не появляются сами.
В дверях кухни стояла баба Нора. В халате, со стаканом воды в руке. Смотрела на Дашу. И молчала. Но в этом молчании было всё — и она всё сделала, и знает, что Даша знает, и ей абсолютно всё равно.
— Это вы, — сказала Даша. Не спросила — сказала.
Баба Нора отпила воды.
— Ничего не знаю, — произнесла она, развернулась и ушла к себе.
Людмила Петровна вышла в семь. Она явно не спала — или встала специально. Была уже причёсана, в своём персиковом халате, и когда увидела Дашу, стоящую посреди коридора с испорченной рубашкой в руках, — улыбнулась. Не широко, без зубов. Просто уголки губ чуть поднялись.
— Постирать надо было с вечера, — сказала она. — Вещи не разбрасывают по стульям.
— Их никто не разбрасывал, — ответила Даша.
— Значит, сами испортились.
И она прошла мимо — в кухню, ставить чайник, как будто это было самое обычное утро в самой обычной жизни.
Даша стояла и смотрела ей вслед. Что-то внутри неё — то самое, что начало складываться вчера вечером — вдруг сложилось окончательно. Щёлкнуло. Встало на место.
Она вернулась в комнату. Достала из-под кровати большую сумку — ту, с которой приехала сюда полгода назад. Начала складывать. Тихо, методично, без суеты.
Денис спал. Она не стала его будить.
К половине восьмого сумка была собрана. Даша взяла то, что точно было её — документы, ноутбук, несколько вещей, которые уцелели, косметичка, зарядки. Испорченную одежду она сложила отдельно в пакет — не выбросила, нет. Убрала. На всякий случай.
Она написала Денису сообщение: «Я уехала. Не ищи сегодня. Нам нужно поговорить — но не здесь и не сейчас».
Отправила. Убрала телефон в карман.
В коридоре она надела кроссовки — медленно, аккуратно завязала шнурки. Из кухни доносился запах кофе и голос телевизора. Людмила Петровна что-то говорила бабе Норе — вполголоса, потом обе засмеялись.
Даша взяла сумку, взяла пакет. Открыла входную дверь.
Обернулась — один раз, на секунду. Посмотрела на эту прихожую с вешалкой, заваленной чужими куртками, с чужим зеркалом, с чужим ковриком под ногами.
И вышла.
Автобус до автовокзала шёл двадцать минут. Даша сидела у окна, сумка стояла на коленях — тяжёлая, неудобная, но своя. За стеклом проплывал город — утренний, ещё сонный, с редкими прохожими и открывающимися кофейнями.
Она купила билет на первый рейс. До Кленовки — маленького посёлка в ста двадцати километрах от города, где жила тётя Люба.
Тётя Люба была маминой сестрой — крупная, шумная, с огромными руками и голосом, который слышно было через два дома. Она жила одна в пятикомнатном доме с огородом, тремя кошками и полным отсутствием чужих людей на своей территории. Даша не была у неё почти два года.
В автобусе было тепло и пахло нагретым пластиком. Даша положила голову на стекло. Закрыла глаза.
Телефон завибрировал — Денис. Она посмотрела на экран. Сбросила. Не потому что злилась — злость была где-то там, в той квартире, на Садовой. А здесь было другое чувство. Усталость? Нет. Скорее — решимость. Тихая, прочная, как дерево с глубоким корнем.
Она напишет ему. Позже. Когда будет готова говорить спокойно. Когда поймёт сама для себя — что именно она хочет сказать и чего хочет добиться.
Потому что разговор будет. Серьёзный, не такой, как вчера.
Автобус выехал за город. Потянулись поля, редкие перелески, деревянные заборы вдоль трассы. Даша смотрела в окно — и впервые за эти полгода почувствовала, что дышит нормально. Полной грудью, без этого постоянного ощущения, что надо быть осторожной, тихой, незаметной.
Тётя Люба не знала, что она едет. Даша набрала ей сообщение прямо в дороге: «Тёть Люб, я к тебе. Можно?»
Ответ пришёл через три минуты: «Давно пора. Картошка есть, место есть. Приезжай».
Даша улыбнулась. Первый раз за долгое время — по-настоящему.
Но то, что она оставила в той квартире на Некрасова, никуда не делось. Денис никуда не делся. И вопрос — что будет дальше — висел в воздухе, чёткий и неизбежный, как первая остановка на длинном маршруте.
Тётя Люба открыла дверь раньше, чем Даша успела постучать.
Просто распахнула — широко, обеими руками, как будто давно стояла за ней и ждала. Большая, тёплая, в переднике с ромашками, с мукой на локте — она как раз месила тесто.
— Ну наконец-то, — сказала она. Не «что случилось», не «расскажи», не «я так и знала». Просто — наконец-то. И этого было достаточно.
Даша переступила порог и сразу почувствовала запах дома — настоящего, живого: дерево, трава, что-то печёное, кошки. Три рыжих кота немедленно явились из разных углов и уставились на гостью с профессиональным интересом.
— Сумку брось, иди за стол, — скомандовала тётя Люба. — Голодная небось.
— Не особо.
— Это ты так думаешь.
Спорить было бессмысленно.
Они просидели на кухне до позднего вечера. Тётя Люба слушала — по-настоящему слушала, не перебивая, только иногда качала головой или произносила коротко: «Ишь ты» или «Надо же». Когда Даша дошла до момента с волосами — тётя Люба поставила кружку на стол и посмотрела на племянницу долгим взглядом.
— И Дениска что?
— Сказал, что она нервная.
Тётя Люба помолчала.
— Понятно, — сказала она наконец. — Всё с ним понятно.
Больше она про Дениса в тот вечер не сказала ничего. Но это «всё понятно» прозвучало так, что Даша почувствовала — тётка поняла ровно столько же, сколько она сама за эти полгода.
Спала Даша в маленькой комнате с белёными стенами и окном в сад. Кот по имени Федот немедленно пришёл и устроился у неё в ногах. Она не гнала. Лежала, смотрела в потолок, слушала тишину — настоящую деревенскую тишину, в которой изредка пел какой-то ночной жук за окном.
И спала. Крепко, без снов, до восьми утра — первый раз за много месяцев.
Денис звонил. Сначала часто — три, четыре раза в день. Даша отвечала не всегда, а когда отвечала — говорила спокойно, без слёз, без крика. Он объяснял, оправдывался, обещал поговорить с матерью. Она слушала. Потом говорила: «Денис, я слышу тебя. Но я не вернусь в ту квартиру». И он замолкал — ненадолго, потом начинал снова.
Так прошло три недели
А потом он позвонил и сказал, что ему предложили работу. Вахта на Камчатке — серьёзный проект, рыбоперерабатывающий завод, хорошие деньги. Полгода там, полгода здесь. Он говорил об этом осторожно, будто спрашивая разрешения, будто ждал, что Даша скажет: «Не надо ехать, давай разберёмся».
Но она не сказала.
— Можешь ехать, — ответила она. — Это хорошая возможность.
Пауза.
— Ты не против?
— Нет, Денис. Не против.
Он уехал через две недели. Провожала его, конечно, Людмила Петровна — со слезами, с пирожками в дорогу, с наставлениями. Даша на проводах не была. Она в это время полола грядки у тёти Любы и думала о том, что жизнь — странная штука: иногда человек сам решает за тебя то, что ты не могла решить.
А в квартире на Некрасова между тем начались свои события.
Людмила Петровна без сына почувствовала пустоту — резкую, неожиданную. Денис был её смыслом, её аудиторией, её зрителем. Она готовила для него, жаловалась ему, через него управляла пространством вокруг. Теперь зритель уехал. Остались только баба Нора и четыре стены.
Поначалу они держались друг за друга — обедали вместе, смотрели телевизор, перемывали косточки соседям. Но очень скоро выяснилось, что две властных женщины в одной квартире — это не союз. Это мина замедленного действия.
Баба Нора всегда считала, что квартира — её. Потому что она здесь жила с сорок восьмого года, потому что это она получила её ещё в советское время, потому что вообще. Людмила Петровна, в свою очередь, давно привыкла к роли хозяйки — она решала, что готовить, когда убирать, кому здесь место, а кому нет.
Первый серьёзный скандал случился из-за холодильника.
Баба Нора переложила продукты на «свою» полку — ту, которую она считала своей уже лет сорок. Людмила Петровна молча переложила обратно. Баба Нора переложила снова. Людмила Петровна обнаружила это вечером и высказала всё — громко, подробно, с историческими экскурсами.
Баба Нора выслушала. А потом сказала дочери то, что думала про неё давно и молчала — годами, десятилетиями молчала, копила.
Соседи с третьего этажа позвонили участковому. Участковый пришёл, постоял в дверях, посмотрел на двух пожилых женщин, которые говорили одновременно и не слушали друг друга, — и ушёл, сославшись на то, что это семейное дело.
Потом баба Нора поскользнулась в ванной — ничего серьёзного, ушибла бедро, но напугалась сильно. Врач сказал: передвигаться можно, но осторожно. Людмила Петровна ухаживала за ней первые дни, потом устала и стала ухаживать через раз, потом — когда вспоминала. Баба Нора это замечала и отвечала по-своему: придумывала симптомы, звала дочь среди ночи, требовала то одно, то другое.
Квартира на Некрасова превратилась в тихий ад, где не было ни одного постороннего человека, который мог бы разрядить обстановку. Дениса не было. Даши не было. Были только они две — и всё, что накопилось за долгую совместную жизнь.
Людмила Петровна позвонила сыну на Камчатку и пожаловалась. Денис слушал плохо — связь там была нестабильная, да и сам он, судя по голосу, за эти месяцы как-то изменился. Отвечал короче. Думал о чём-то своём.
Даша узнала обо всём этом не сразу и не от Дениса.
Позвонила соседка с Некрасова — Клавдия Ивановна, добрейшая женщина с пятого этажа, которая всегда здоровалась с Дашей в лифте и один раз угостила её домашним вареньем. Она позвонила, немного смущаясь, и рассказала — осторожно, подбирая слова — что там у них происходит. Что старушка упала. Что Людмила Петровна сама не своя. Что квартира гудит.
Даша слушала. Сочувствие было — она не была бессердечной. Но возвращаться туда — нет. Это она знала точно.
К тому времени она уже решила кое-что важное.
Она нашла съёмную квартиру — небольшую студию на другом конце города, с большим окном и отдельной кухней. Сняла её на три месяца, с возможностью продления. Перевезла вещи — то, что уцелело, и то новое, что купила сама, потихоньку, по одной вещи. На работе её повысили — теперь она была старшим администратором, с прибавкой к зарплате и отдельным кабинетом.
Жизнь складывалась заново — медленно, без громких событий, без чьей-либо помощи.
Тётя Люба приехала к ней на новоселье — привезла банки с соленьями, кота Федота в переноске (на несколько дней, пока её не было дома) и бутылку домашнего вина.
Они сидели на полу среди коробок, пили вино из обычных кружек — другие ещё не распаковали — и смеялись. Просто смеялись, без повода, просто потому что было хорошо.
— Ты помнишь, как ты маленькая приезжала ко мне летом? — спросила тётя Люба.
— Помню. Мы ходили за малиной.
— И ты каждый раз всю малину съедала по дороге. В лукошко — ноль.
— Зато наедалась.
Тётя Люба засмеялась — громко, по-своему, на весь двор.
Денис написал в конце лета. Длинное сообщение — он долго что-то обдумывал, это чувствовалось по тому, как он писал. Он просил прощения — по-настоящему, не так, как тогда, в квартире, когда сказал «она нервная» и уснул. Он писал, что там, на Камчатке, у него было много времени думать. Что он понял — как вёл себя. Что он не был мужем. Что он был сыном — только сыном, а жены будто и не было.
Даша читала и не чувствовала ни злости, ни жалости. Что-то нейтральное, спокойное — как смотришь на старую фотографию человека, которого уже не знаешь.
Она ответила коротко: «Спасибо, что написал. Я рада, что ты это понял».
Больше он не писал. Или писал — но редко, и она отвечала так же: коротко, без боли.
Жизнь шла вперёд. У неё была своя квартира, своя работа, своё утро с кофе у большого окна. Волосы она стала носить распущенными — просто потому что хотела. Густые, тёмные, тяжёлые — они падали на плечи, и никто не говорил ей про антисанитарию.
Иногда она думала о той квартире на Некрасова. Без злости. Просто — думала. Как думают о месте, где было трудно, но где что-то важное всё-таки поняла про себя.
Что она не тень. Что она не должна быть тихой, чтобы её терпели. Что дом — это не прописка и не чужой ключ на гвоздике в чужой прихожей.
Дом — это там, где ты сама.
А она — была сама. Наконец-то.
Осень пришла тихо — рыжая, неторопливая.
Даша возвращалась с работы пешком. Она вообще полюбила ходить пешком — это было её личное время, когда никто ничего не требовал и можно было просто идти, смотреть по сторонам, думать о своём.
Она шла через небольшой сквер на Театральной, где по выходным работала маленькая ярмарка — местные художники, керамика, что-то вязаное. Даша туда иногда заходила — не чтобы покупать, просто смотреть.
В этот раз она остановилась у стенда с фотографиями. Чёрно-белые снимки — городские, живые, неожиданные. Старик с голубем. Девочка у лужи. Кот на подоконнике — удивительно похожий на Федота.
— Нравится? — спросил кто-то рядом.
Она повернулась.
Мужчина лет тридцати пяти — высокий, в куртке нараспашку, с фотоаппаратом на плече. Смотрел не на неё, а на свои же снимки — спокойно, чуть критически, как смотрят на собственную работу.
— Ваши? — спросила Даша.
— Мои. — Он кивнул. — Этот вот не очень получился. — Показал на снимок с мостом. — Свет неправильный.
— Мне как раз этот больше всего нравится, — сказала она честно.
Он наконец посмотрел на неё. Улыбнулся — неожиданно открыто, без всякого расчёта.
— Тогда, может, я ошибаюсь, — сказал он.
Его звали Антон. Он фотографировал город по выходным, а в будни работал инженером-строителем. Был спокойным, немногословным, умел слушать — не перебивая, не торопясь с советами.
Они выпили кофе тут же, в маленькой кофейне на углу сквера. Потом он проводил её до дома. Потом они встретились снова — уже специально.
Всё было неспешно, без надрыва. Просто два человека, которым было хорошо рядом.
Однажды вечером они сидели у неё на кухне, и Антон вдруг сказал:
— У тебя красивые волосы.
Даша подняла на него взгляд. Он говорил просто — без умысла, мимоходом, как говорят очевидное.
Она улыбнулась.
— Знаю, — сказала она.
И это было правдой. Наконец — просто правдой, без боли.