— Значит, так, — сказала Раиса Павловна, входя без звонка. — Я тут кое-что решила. За вас обоих.
Она произнесла это так, как говорят о чём-то давно решённом и не подлежащем обсуждению. Зашла, поставила сумку на пол прихожей, огляделась — будто оценивала имущество, которое вот-вот перейдёт в другие руки.
Оля стояла в коридоре в домашних носках и смотрела на свекровь. Три года замужества, три года этих визитов без предупреждения, этих взглядов, этих «я только спросить». Что-то в интонации сегодня было другое. Более твёрдое. Почти торжествующее.
— Мои племянники приедут из Самары. — Раиса Павловна уже шла на кухню, не дожидаясь приглашения. — Двое. Нет, трое. Им нужно пожить. Месяц, может полтора. Готовьте комнаты.
Оля не сразу нашла слова. Она стояла в дверях кухни и наблюдала, как свекровь открывает холодильник — просто так, по привычке, проверить. Что там у них. Как живут.
— Раиса Павловна. Это наша квартира.
— Я в курсе, чья квартира, — ответила та, не оборачиваясь. — Ипотека на Диме оформлена. Дима — мой сын. Я с ним уже поговорила.
Вот тут у Оли что-то сдвинулось внутри. Медленно, как плита по льду.
Дима. Поговорила с Димой. И Дима — что? Согласился? Промолчал?
Она достала телефон, написала мужу одно слово: «Правда?» И убрала телефон в карман. Ждать ответа при свекрови она не собиралась.
Дима позвонил через двадцать минут, когда Раиса Павловна уже сидела за их столом с чашкой чая, которую сама себе налила.
— Оль, ну это ненадолго. Мама говорит, им просто негде быть сейчас. Митя с работой что-то решает в Москве, Юра ему помогает, и там ещё Света с ними едет...
— Света — это кто?
— Ну, жена Юры. Или подруга. Я не помню точно.
Оля вышла на балкон и закрыла за собой дверь.
— Дима. Ты понимаешь, что три человека — это три человека? В нашей двушке? На месяц?
— Ну, может, меньше...
— Ты сказал маме «да» не спросив меня.
Пауза. Долгая такая пауза, в которой Оля слышала, как он подбирает слова. Дима был хорошим человеком. Правда. Просто он всю жизнь не умел говорить матери «нет» — и за три года брака это умение так и не появилось.
— Я не говорил «да». Я сказал «поговорим с Олей».
— А она уже сидит у нас на кухне и пьёт наш чай.
Он снова замолчал.
Племянники приехали в пятницу вечером. Митя — высокий, с видом человека, который точно знает, что ему все должны — внёс в прихожую чемодан на колёсах и огляделся с таким выражением, будто прикидывал, что тут можно переставить. Юра был поменьше, потише, зато его «подруга или жена» Света говорила за двоих. Она сразу спросила, где wi-fi, есть ли у них кофемашина, и почему так мало вешалок в прихожей.
— Потому что тут живут два человека, — сказала Оля.
Света посмотрела на неё с лёгким удивлением, как смотрят на человека, который пошутил невпопад.
Раиса Павловна в тот вечер была довольна. Она суетилась, накрывала на стол — в чужой кухне, чужими тарелками — и рассказывала племянникам, какая Москва дорогая и как хорошо, что есть где остановиться. Оля сидела за этим столом молча и чувствовала себя гостьей. В собственной квартире.
Дима периодически смотрел на неё с извиняющимся видом. Она не отвечала на эти взгляды. Сейчас не время.
Первые три дня были похожи на оккупацию в замедленной съёмке.
Митя занял кабинет — комнату, которую они с Димой использовали под рабочее пространство. Он принёс туда свой монитор, подключил к их розеткам, переставил стул к окну и теперь проводил там весь день, говоря по телефону. Громко. Закрывшись на защёлку.
Юра и Света обосновались в гостиной. Диван стал их территорией. По утрам Оля выходила и обнаруживала на журнальном столике их кружки, их зарядки, их пакет с чипсами, который Света покупала в магазине и не спрашивала, можно ли поставить в их холодильник.
Спрашивать вообще было не в их стиле.
Оля заметила это на второй день, когда Света взяла с полки в ванной её крем — просто так, попользовалась и поставила обратно. Когда Оля сказала об этом, Света засмеялась.
— Ой, прости, я думала, это общий.
Ничего здесь не было общим. Но объяснять это, судя по всему, предстояло долго.
На четвёртый день Оля уехала в офис раньше обычного. Не потому что торопилась — просто не могла больше сидеть на кухне, пока Митя берёт её кофе и читает её журнал, который она купила в дорогу и ещё не успела дочитать.
Она работала менеджером в небольшой строительной компании, офис был в Сокольниках, и обычно она добиралась туда спокойно, без спешки. Сегодня вышла на сорок минут раньше и сидела в кофейне напротив метро, грела руки о стакан и думала.
Три человека. Полтора месяца. И Дима, который каждый вечер говорит «ну потерпи, это ненадолго» тем голосом, каким обычно говорят люди, которые сами ни в чём не терпят.
Что-то надо было делать. Но что — она пока не понимала.
Пока.
Телефон завибрировал. Сообщение от Раисы Павловны: «Оля, Митя говорит, что ему нужен второй комплект ключей. Сделайте, пожалуйста».
Оля отложила стакан.
Второй комплект ключей.
Она смотрела на этот текст долго. Потом убрала телефон, допила кофе и вышла на улицу. Надо было думать. Спокойно, без лишних слов — думать, что она будет с этим делать. Потому что просто терпеть она точно не собиралась.
Второй комплект ключей.
Оля повторяла это про себя весь день — между звонками, между письмами, между совещанием, на котором она кивала и ничего не слышала. Второй комплект ключей. Как будто это нормально. Как будто так и должно быть.
Домой она вернулась в половине седьмого и сразу почувствовала: что-то изменилось. Запах другой. Не их запах — чужой, незнакомый, с примесью какого-то дешёвого освежителя воздуха, которого у них никогда не было.
На кухне обнаружился Митя. Он стоял у плиты и жарил яичницу — на их сковородке, их маслом — и слушал что-то в наушниках. На Олю не обернулся. Может, не услышал. Может, не посчитал нужным.
Она прошла в комнату.
Дима сидел на кровати с ноутбуком.
— Привет, — сказал он, не отрываясь от экрана.
— Дима, — произнесла она тихо. — Мне нужно, чтобы ты сейчас закрыл ноутбук.
Он закрыл. Посмотрел на неё. Увидел, наверное, что-то в её лице — потому что сел ровнее.
— Твоя мама написала мне, что Мите нужен комплект ключей. Объясни мне, пожалуйста, логику. Он живёт в нашей квартире, пользуется нашими вещами, занял нашу рабочую комнату. И теперь ему нужны ключи, чтобы приходить и уходить когда хочет?
Дима помолчал.
— Ну, он же не может сидеть взаперти...
— Пусть Юра его впускает. Или Света. Их тут трое — пусть договорятся между собой.
— Оль...
— Нет, — сказала она просто. — Ключи я не дам. Это не обсуждается.
Он не ответил. Отвёл взгляд к окну, и Оля поняла: он позвонит матери сегодня же, и Раиса Павловна снова что-нибудь придумает. Такая у них была схема — давно отлаженная, почти автоматическая. Мама давила, Дима мялся, Оля оказывалась крайней.
Только сейчас она чувствовала что-то новое. Не злость. Скорее — усталое, твёрдое спокойствие человека, которому больше нечего терять в этом конкретном споре.
На следующее утро Раиса Павловна приехала лично.
Оля была дома — взяла отгул, хотела спокойно поработать за ноутбуком, пока Митя занимает кабинет. Не вышло.
Свекровь вошла с пакетом — сделала вид, что привезла продукты — и с порога начала:
— Оля, ну что за ребячество с ключами? Он взрослый человек, ему неудобно каждый раз кого-то ждать.
— Раиса Павловна, — ответила Оля, не вставая с дивана. — Вы сами позвонили в домофон, и я вас впустила. Это и есть система. Она работает.
Свекровь поставила пакет на пол и посмотрела на невестку долгим взглядом. В этом взгляде читалось многое — и раздражение, и что-то похожее на удивление. Оля раньше не разговаривала с ней так. Ровно, без повышения голоса, без слёз.
— Ты, я смотрю, настроилась против моих родственников.
— Я настроилась на то, чтобы в моей квартире был порядок.
Из кухни вышел Митя — в футболке, со стаканом их сока в руке. Он оглядел обеих женщин с видом зрителя, которому показывают неплохое кино.
— Тёть Рая, не переживай. Разберёмся, — сказал он и ушёл обратно.
Раиса Павловна поджала губы. Развернулась и тоже ушла на кухню — разбирать пакет. Разговор был закончен. Или отложен.
Переломный момент случился в среду.
Оля вернулась с работы и обнаружила, что Света переставила мебель в гостиной. Просто взяла — и передвинула кресло к балкону, журнальный столик к стене, а торшер, который они с Димой привезли из поездки в Питер, оказался в углу, задвинутый за полку.
— Зачем? — спросила Оля.
Света пожала плечами:
— Так удобнее. Места больше.
— Это не твоя комната.
— Ну мы же тут живём пока...
— Пока, — повторила Оля. — Вот именно. Пока.
Она переставила торшер обратно. Молча. Света смотрела на неё с нескрываемым недовольством — как будто это Оля была гостьей, которая мешает.
Вечером Оля написала Диме. Не позвонила — написала, потому что хотела, чтобы слова остались. Чтобы он не смог потом сказать «ты ничего не говорила».
«Дима, я хочу, чтобы мы поговорили серьёзно. Не сегодня, не при них. Завтра. Вдвоём. Выйдем куда-нибудь».
Он ответил через час: «Хорошо».
Они встретились в кафе возле дома — то самое, куда ходили ещё до свадьбы. Заняли столик у окна, заказали кофе, и Дима смотрел на неё немного виновато, немного настороженно.
Оля говорила спокойно. Без надрыва, без слёз.
— Я не собираюсь жить в режиме «потерпи ещё немного» бесконечно. Месяц — это месяц. Я готова дотерпеть. Но я хочу правила. Конкретные. Чтобы они не трогали наши вещи без спроса, не переставляли мебель, не ожидали, что я буду их обслуживать.
Дима кивнул.
— И ещё, — добавила она. — Я хочу, чтобы ты поговорил с матерью. Не я — ты. Ты её сын, это твоя зона ответственности.
— Она обидится.
— Дима. — Оля посмотрела на него прямо. — Она всегда обижается. Это её способ управлять людьми. Ты это знаешь.
Он молчал. Крутил в руках ложку, смотрел в стол. Потом — неожиданно — произнёс тихо:
— Я знаю. Просто... трудно.
И это «трудно» было, пожалуй, самым честным, что он сказал за всё последнее время.
Оля не стала добивать. Просто кивнула.
Они допили кофе. Вышли на улицу. Шли домой рядом, плечо к плечу, и Оля думала о том, что войну никто не объявлял. Но она уже шла — тихая, бытовая, изматывающая. И в ней надо было не победить, а выстоять.
А в квартире в это время Митя разговаривал по телефону в их кабинете. Громко. Уверенно. Как хозяин.
Дима всё-таки поговорил с матерью.
Оля не слышала разговора — он вышел на балкон, закрыл дверь, говорил минут двадцать. Вернулся с таким лицом, как возвращаются люди после похода к зубному: живой, но что-то пережил.
— Она расстроилась, — сказал он.
— Я понимаю.
— Сказала, что мы негостеприимные.
Оля подняла на него взгляд.
— Дима. Мы три недели живём в режиме гостиницы. Мы негостеприимные?
Он не ответил. Сел на диван, потёр лицо ладонями. Оля смотрела на него — на этого человека, которого она любила и который умел быть добрым, смешным, внимательным — и думала: когда он научится выбирать? Не между матерью и женой. Просто — выбирать, что правильно.
Пока что он умел только страдать посередине.
Митя между тем развернулся окончательно.
На третьей неделе выяснилось, что он пригласил к ним «одного коллегу» — посидеть, обсудить дела. Коллега приехал в восемь вечера с ноутбуком и бутылкой виски, занял кухонный стол и остался до часу ночи. Оля к тому времени уже лежала в кровати и слушала сквозь стену, как они громко смеются над чем-то своим.
Утром она вышла на кухню и обнаружила немытые стаканы, крошки на столе и след от мокрого стакана на деревянной столешнице — том самом месте, которое они с Димой три месяца назад покрыли маслом, чтобы не оставалось следов.
Она сфотографировала. Просто так. На будущее.
Митя появился в половине одиннадцатого, свежий, в хорошем настроении.
— О, Оль, привет. Слушай, мы вчера немного засиделись, ты не против?
— Уже против, — ответила она спокойно.
Он засмеялся. Решил, что она шутит.
— Митя, — сказала Оля, не повышая голоса. — В следующий раз, когда ты захочешь пригласить кого-то в эту квартиру — ты предупреждаешь меня или Диму заранее. Это наш дом, не переговорная комната.
Смех пропал. Митя посмотрел на неё — уже по-другому. Без привычного снисхождения.
— Тётя Рая говорила, что ты...
— Что я? — Оля подняла бровь.
Он не договорил. Взял кружку, налил себе кофе и ушёл в комнату. Оля слышала, как он через несколько минут разговаривал с кем-то по телефону — вполголоса, недовольно.
Наверное, с Раисой Павловной.
Ну и пусть.
Развязка пришла неожиданно — и не оттуда, откуда Оля ждала.
В четверг вечером позвонила соседка снизу, Людмила Васильевна — пожилая, интеллигентная женщина, которая за три года ни разу не жаловалась ни на что.
— Оля, вы меня простите, — начала она осторожно. — Но у вас топот до полуночи, и ещё вчера с балкона что-то упало на мой цветник. Горшок, кажется.
Оля вышла на балкон. Посмотрела вниз. Действительно — внизу, в узком палисаднике Людмилы Васильевны, валялся их маленький глиняный горшок с засохшей геранью. Тот самый, который стоял на перилах с прошлого лета.
Она вернулась в квартиру.
— Кто трогал вещи на балконе?
Света оторвалась от телефона:
— Я просто немного прибралась там. Он же всё равно засохший был.
— Это не твой балкон, — сказала Оля. — И не твой горшок. И не твоё решение — что засохшее, а что нет.
— Господи, ну что ты так... из-за горшка-то.
— Не из-за горшка.
Дима стоял в дверях и молчал. Юра смотрел в телевизор с нейтральным видом человека, которого всё это не касается. Митя, как назло, именно сейчас вышел из кабинета и встал, облокотившись на стену, с видом наблюдателя.
Оля обвела их взглядом.
— Я хочу, чтобы вы съехали через неделю.
Тишина.
Света открыла рот. Юра наконец оторвался от телевизора. Митя чуть выпрямился.
— Это Дима решает, — сказал он.
— Это мы с Димой решаем вместе, — ответила Оля и посмотрела на мужа.
Вот оно. Вот тот момент, которого она ждала и которого немного боялась. Дима должен был сейчас что-то сказать. Встать рядом или отступить. Третьего не было.
Он молчал секунды три. Потом произнёс — тихо, но отчётливо:
— Неделя — это нормально. Думаю, вы успеете найти что-нибудь.
Митя смотрел на него с нескрываемым удивлением. Света фыркнула и ушла в гостиную. Юра встал, потянулся и сказал «ладно» — совершенно непонятно к чему.
Оля выдохнула.
Раиса Павловна примчалась на следующее утро — как всегда, без звонка.
На этот раз Оля открыла дверь и сказала прямо с порога:
— Раиса Павловна, они уезжают через неделю. Это решено.
— Это кто решил?! — Свекровь шагнула в прихожую. — Это ты решила? В квартире, которая на Диму оформлена?
— На нас обоих оформлена. Я созаёмщик, на случай если вы забыли.
Раиса Павловна повернулась к сыну. Дима стоял чуть позади, и Оля краем глаза наблюдала за ним — как он держится, не отводит взгляд.
— Дима. Ты это допускаешь?
— Мам, — сказал он. — Оля права. Месяц прошёл. Мы не обязаны дальше.
— Я тебя вырастила! Я для тебя всю жизнь...
— Мама. — Он произнёс это без злости, но твёрдо. — Я тебя люблю. И именно поэтому говорю честно: так нельзя. Нельзя решать за нас. Нельзя присылать людей без нашего согласия. Мы — семья. Я и Оля.
Раиса Павловна смотрела на сына долгим взглядом. Что-то менялось в её лице — слой за слоем, как штукатурка после дождя. Обида, растерянность, что-то похожее на боль.
Она не ответила. Развернулась и вышла. Дверь закрылась — не громко. Почти тихо.
Племянники собирались два дня.
Митя уходил с таким видом, будто делал одолжение — что вообще снизошёл до объяснений. Юра попрощался нормально, даже пожал руку Диме. Света унесла из ванной чужой крем — Оля заметила, но промолчала. Пусть. Это того не стоило.
Когда за ними закрылась дверь, Оля прошла по квартире медленно, из комнаты в комнату. Вернула кресло на место. Поставила торшер туда, где он должен стоять. Открыла окно в кабинете — проветрить.
Дима стоял в дверях и смотрел на неё.
— Прости, — сказал он.
— За что именно? — спросила она — не жёстко. По-настоящему спросила.
— За то, что не остановил это раньше.
Оля кивнула. Подошла, взяла его за руку.
— Ты остановил. Пусть и не сразу.
Они постояли так молча. За окном шумел город, где-то внизу хлопнула дверь машины, в соседнем дворе кто-то смеялся. Жизнь — обычная, не героическая — продолжалась.
Раиса Павловна не звонила три дня. Потом позвонила — по какому-то бытовому поводу, как ни в чём не бывало. Оля ответила вежливо. Свекровь была осторожнее обычного — чуть тише, чуть сдержаннее. Может, поняла. Может, просто выжидала.
Но что-то в этой истории всё же сдвинулось. Необратимо и по-настоящему.
И Оля это чувствовала — спокойно, без торжества. Просто знала: теперь по-другому.
Через две недели после отъезда племянников Раиса Павловна всё-таки пришла — с пирогом и с тем особым выражением лица, которое бывает у людей, когда они хотят помириться, но не умеют просить прощения напрямую.
Оля впустила её. Поставила чайник.
Они сидели на кухне втроём — она, Дима и Раиса Павловна — и пили чай. Говорили о каких-то необязательных вещах: о ремонте в подъезде, о том, что лето обещает быть жарким, о Диминой работе. Свекровь не упоминала племянников. Оля тоже.
Это был негласный договор. Без слов, без рукопожатий — просто пауза, после которой жизнь продолжается.
Когда Раиса Павловна уходила, она задержалась в прихожей. Оля подала ей сумку. Свекровь взяла — и вдруг, не глядя, произнесла вполголоса:
— Ты крепкая.
Непонятно было — упрёк это или что-то другое. Оля решила, что другое.
— До свидания, Раиса Павловна.
Дверь закрылась.
Дима подошёл сзади, обнял за плечи. Они стояли в прихожей — тесной, с вешалкой, где снова висели только их вещи — и молчали.
— Как ты? — спросил он.
— Нормально, — ответила Оля. И это была правда.
Не победа. Не поражение. Просто — нормально. Своя квартира, свой вечер, свои вешалки с их куртками.