Виктория поняла это не сразу. Сначала она просто любила.
Артём появился в её жизни в сорок лет — когда она уже почти смирилась, что будет одна. Невысокий, улыбчивый, с руками в мозолях и запахом машинного масла, он казался настоящим: не офисный хлыщ, не карьерист с кредитной картой наперевес, а живой мужчина, который умеет чинить, строить, держать в руках что-то реальное.
Первый год они жили как в кино. Он готовил по выходным — неловко, но старательно. Она смеялась над его подгоревшими блинами и называла его шеф-поваром. Он называл её своей бухгалтершей — с нежностью, как ему казалось.
Как ему казалось.
Потому что именно тогда, в самом начале, незаметно и тихо, как вода просачивается сквозь трещину в фундаменте, началось то, что через два года разрушит всё.
Виктории было сорок один год. Она работала главным бухгалтером в строительной компании — должность звучная, но на практике означавшая ежедневные десять часов за экраном, квартальные отчёты в выходные и постоянную головную боль от налоговых проверок. Зарабатывала хорошо — восемьдесят пять тысяч в месяц, иногда больше с премиями. Квартира в Новосибирске была её собственной — купила до замужества, выплатила ипотеку сама, сделала ремонт сама, обставила сама.
Артём зарабатывал двадцать — двадцать пять тысяч. Начинающий автомеханик, говорил, что клиентская база растёт, что скоро откроет своё. Виктория верила. Люди, которые любят, всегда верят.
В первые месяцы она оплачивала продукты — «ну, я же больше зарабатываю». Потом коммунальные — «ты же копишь на инструменты». Потом бензин для своей же машины, которую Артём взял «на неделю» и не вернул уже восемь месяцев.
Каждый раз была причина. Каждый раз — логичная. Каждый раз она сама себе говорила: это временно.
Но временное имеет свойство становиться постоянным, если его не остановить.
Перелом случился в феврале, в среду, когда Виктория задержалась на работе до девяти вечера, закрывая квартальный отчёт. Она ехала домой в такси — машины не было, Артём уехал на ней с утра — и думала о том, что хочет горячего чаю и тишины.
Дома было шумно.
Артём сидел на кухне, довольный, с телефоном в руках, и что-то объяснял маме по видеосвязи. Увидев Викторию, кивнул — привет, мол — и продолжил разговор.
На столе стояла коробка. Красивая, перевязанная лентой.
— Что это? — спросила она, снимая пальто.
— А, подожди. — Он прикрыл микрофон рукой. — Маме на день рождения. Я ей набор посуды купил, она давно хотела. Хорошая посуда, немецкая.
Виктория посмотрела на коробку. Потом на мужа.
— На какие деньги?
Он слегка удивился вопросу — так удивляются чему-то совершенно очевидному.
— Ну, с карты. Там же было.
С карты. Их общей карты. К которой он был привязан. На которую она перечисляла деньги для совместных трат — продукты, коммуналка, непредвиденные расходы. Туда упала её премия три дня назад — двадцать тысяч.
Посуда стоила восемнадцать. Виктория потом проверила в приложении.
Она не сказала ничего. Прошла в комнату, переоделась, вернулась на кухню, поставила чайник. Артём к тому времени закончил разговор с мамой — радостный, что успел поздравить, что мама довольна.
— Она так обрадовалась, — сказал он, улыбаясь. — Говорит, лучший подарок за много лет.
Виктория молча налила кипяток в кружку.
— Ты не рада? — он нахмурился. — Это же маме. Не чужому человеку.
— Артём, — сказала она тихо, — это были мои деньги.
— Наши.
— Моя премия.
— Вика, ну мы же семья. Деньги общие.
Она подняла на него взгляд.
— Хорошо. Тогда давай посчитаем, сколько ты вложил в общий бюджет за последние полгода.
Он слегка напрягся.
— Зачем считать? Это же не по-семейному.
— По-семейному — это когда оба вкладывают. А когда один вкладывает, а другой тратит — это называется иначе.
— Ты сейчас на что намекаешь? — голос стал холоднее.
— Ни на что. Просто хочу поговорить о деньгах.
— Я не собираюсь устраивать бухгалтерию в семье. — Он встал, отодвинул стул. — У тебя профессиональная деформация, Вика. Всё переводишь в цифры. Жить так нельзя.
И ушёл в комнату смотреть телевизор.
Виктория стояла на кухне с кружкой чая и чувствовала, как внутри что-то медленно и необратимо встаёт на своё место. Не злость. Не обида. Что-то более трезвое и страшное — ясность.
Той ночью она не спала.
Достала ноутбук, открыла таблицу — та самая профессиональная деформация — и начала считать.
Аренда: ноль с его стороны — квартира её. Коммунальные за два года: его вклад — четыре месяца из двадцати четырёх. Продукты: она закупала в восьми случаях из десяти. Бензин: машина её, заправлял в основном он, но за её деньги. Подарки его маме — три за два года, все с общей карты, которую пополняла она. Ремонт смесителя в ванной, который он «сделал сам» — купила запчасти она. Новая куртка, которую он попросил на день рождения — подарила она. Поездка к его друзьям на шашлыки — бензин и еда за её счёт.
Она считала два часа.
Итог был прост и жесток: за двадцать четыре месяца совместной жизни Артём вложил в семейный бюджет от силы процентов двадцать. Остальное — она.
Его зарплата. Двадцать пять тысяч каждый месяц. Шестьсот тысяч за два года. Куда уходили эти деньги?
Она не знала. Никогда не спрашивала — не хотела выглядеть меркантильной, контролирующей, «не по-семейному».
Теперь спросила себя — и не нашла ответа.
Утром она попробовала ещё раз. Спокойно, без обвинений, просто разложила цифры на столе — буквально, распечатала таблицу.
Артём посмотрел на листок. Потом на неё.
— Ты серьёзно? Ты распечатала?
— Я хочу, чтобы мы разобрались.
— Вика, это ненормально — так относиться к мужу.
— А как нормально?
— Нормально — доверять. Нормально — не считать каждую копейку. Нормально — понимать, что я стараюсь, что у меня сложный период, что я развиваюсь.
— Два года, Артём.
— Что — два года?
— Сложный период длится два года. Когда он закончится?
Он помолчал. Потом сказал то, что она, кажется, уже знала, но не хотела слышать вслух:
— Вика, ты зарабатываешь хорошо. Тебе не трудно. Зачем из этого делать проблему?
Тишина.
— То есть ты считаешь нормальным, что жена тебя содержит?
— Я бы не называл это «содержит». Мы семья.
— Ты только что сказал «тебе не трудно». Это значит, ты знаешь, что я несу основную нагрузку, и считаешь это правильным.
Он пожал плечами. Именно так — пожал плечами. Не смутился, не возразил, не объяснил. Просто пожал плечами, как будто речь шла о чём-то несущественном.
— Ну, раз уж ты так ставишь вопрос — да. Не вижу в этом ничего страшного. В некоторых семьях один зарабатывает больше, другой меньше. Это жизнь.
Виктория встала. Убрала распечатку в папку.
— Хорошо, — сказала она. — Спасибо за честность.
Артём, кажется, решил, что разговор закончен в его пользу. Взял её ключи от машины, накинул куртку.
— Я к обеду вернусь. Купи что-нибудь к ужину, ладно?
Дверь закрылась.
Виктория постояла у окна, глядя, как её машина выезжает со двора.
Потом позвонила на работу и взяла отгул.
К двенадцати дня в квартире всё изменилось.
Она нашла в интернете телефон службы, которая меняет замки — приехали через час. Пока мастер работал, она собирала вещи мужа. Аккуратно, без злобы, без театральности. Вещи в коробки. Документы в отдельный пакет. Зарядки, бритва, книги, которые он так и не прочёл, зимние ботинки, рабочий комбинезон.
Коробок получилось четыре. Она вынесла их в коридор — за дверь.
Потом вернулась, заварила кофе и села у окна.
Было странно тихо. Хорошо тихо.
Она думала о том, что два года говорила себе «это временно» и «он старается» и «не буду делать из этого проблему». Думала о том, как постепенно перестала звать подруг в гости — неловко, Артём мог сказать что-то невпопад. Как перестала покупать себе вещи — жалко, а вдруг ему что-то нужно. Как на работе задерживалась всё дольше — там хотя бы её ценили.
Она думала и пила кофе, и не чувствовала ни вины, ни страха. Только усталость — и под ней, тихая и твёрдая, уверенность.
Артём вернулся в половину третьего.
Виктория услышала, как он пытается вставить ключ. Раз, другой. Пауза. Снова.
Потом — звонок в дверь.
Она подошла. Открывать не стала.
— Вика, что за дела? Ключ не подходит.
— Я сменила замок.
Долгая пауза.
— Зачем?
— Потому что это моя квартира.
— Вика, открой дверь. Давай поговорим нормально.
— Мы уже поговорили сегодня утром. Ты сказал мне всё, что я хотела знать.
— Ты серьёзно? Из-за какой-то таблицы?
— Не из-за таблицы. Из-за того, что ты ответил.
Снова тишина. Потом другой тон — мягче, примирительный:
— Вика, ну брось. Я же твой муж. Нельзя так. Давай поговорим, всё решим.
— Твои вещи в коридоре. Документы в синем пакете.
— Ты. Шутишь.
— Нет.
Несколько секунд она слышала только его дыхание через дверь.
— Ты не имеешь права. Я здесь прописан.
Она знала, что он не прописан. Он забыл, или никогда и не знал — она так и не оформила прописку, всё откладывала. Теперь поняла, что это было подсознательным решением, которое умная её часть приняла задолго до сознательной.
— Ты не прописан, Артём. Проверь документы в синем пакете — там справка из паспортного стола.
Пауза. Долгая.
— Вика, я тебя не узнаю.
— Зато я себя узнаю. Наконец-то.
— А машина? Ты мне машину не дашь хотя бы?
Виктория закрыла глаза на секунду.
— Машина стоит во дворе. Ключи в коробке с вещами.
— Она же моя...
— Нет. Она моя. Я её купила. Посмотри документы.
Тишина стала другой. Он понял.
— Ты... ты всё подготовила?
— Я всю ночь считала. Ты же знаешь — профессиональная деформация.
Шаги. Он забирал коробки. Долго — четыре коробки это не быстро. Потом — ничего.
Виктория подошла к окну. Увидела его во дворе — он стоял с коробками, смотрел на телефон. Наверное, звонил маме. Той самой, которой она оплатила немецкую посуду на восемнадцать тысяч.
Она отошла от окна.
Вечером написала подруга Ленка — они не виделись почти год.
«Говорят, вы с Артёмом расстались? Ты как?»
Виктория подумала, прежде чем ответить.
«Хорошо. Лучше, чем за два года. Давай встретимся на неделе?»
«Конечно! Ты точно в порядке?»
Виктория посмотрела на свою квартиру. Чистую, тихую, свою.
«Да. Я в очень большом порядке».
Через три недели она узнала кое-что интересное — случайно, через общего знакомого.
Оказалось, что всё то время, пока Артём говорил ей о «сложном периоде» и «развитии», его зарплата регулярно уходила не только на личные нужды. У него был долг — старый, ещё до неё — перед другом. И он выплачивал его тихо, каждый месяц, не говоря Виктории ни слова. Пятнадцать тысяч из двадцати пяти — стабильно, два года.
Значит, у него оставалось десять тысяч. На себя. На кофе, телефон, обеды на работе.
А она содержала всё остальное.
И он знал это. И молчал. И называл это «семьёй».
Виктория прочла сообщение знакомого, положила телефон и долго смотрела в потолок.
Потом встала, сварила кофе и открыла ноутбук.
Нужно было закрыть квартальный отчёт. Работа не ждёт.
Но впервые за два года она садилась за работу без фонового ощущения, что тянет что-то лишнее. Без груза, который успела принять за норму.
Было легко. Просто легко.
И это, пожалуй, было лучшим ответом на вопрос, правильно ли она поступила.
Она так и не простила его. Не потому что была злопамятной — просто некоторые вещи не требуют прощения. Они требуют выводов.
Вывод был один: она всю жизнь умела считать. Просто однажды решила, что в любви считать не нужно.
Теперь она знала: считать нужно. Не деньги — усилия. Не рубли — уважение. Не зарплату — то, как человек смотрит на тебя, когда думает, что ты не видишь.
Артём смотрел на неё как на статью бюджета. Удобную, стабильную, возобновляемую.
А она была человеком.
Это, в конце концов, и есть самая важная бухгалтерия.