Первым тревожным знаком стал телевизор.
Не то чтобы он был сдвинут сильно — сантиметров на тридцать влево. Но Алина точно помнила, как они с Егором полтора часа выбирали идеальный угол, чтобы экран не бликовал от панорамного окна. Она сама замеряла рулеткой. Сама клеила малярным скотчем метки на полу.
Теперь телевизор стоял не там.
— Егор, — позвала она мужа тихо, почти шёпотом. — Иди сюда.
Егор вышел из кухни с кружкой кофе, посмотрел на телевизор, потом на жену.
— Ну, папа, наверное, переставил. Ему, может, удобнее так смотреть.
— Егор. Это наш дом. Мы купили его три месяца назад. Мы ещё не все коробки разобрали.
— Алин, ну не начинай. Он пожилой человек, приехал на выходные. Пусть чувствует себя комфортно.
Алина ничего не ответила. Она просто посмотрела на мужа долгим взглядом, который в семь лет совместной жизни научился говорить больше, чем любые слова. Потом развернулась и пошла в спальню — разбирать очередную коробку с книгами.
Но телевизор — это было только начало.
Виктор Андреевич Суров приехал в пятницу вечером, с одной дорожной сумкой и коробкой домашних солений — огурцы, помидоры, кабачковая икра. Алина встретила его с улыбкой, потому что умела. Потому что свекровь умерла четыре года назад, потому что Егор единственный ребёнок, потому что старик один в своей казанской квартире на улице Декабристов, где всё пропитано запахом одиночества и военных мемуаров.
Виктор Андреевич был из тех мужчин, которые никогда не входят в комнату — они в неё прибывают. Шестьдесят восемь лет, военная выправка, голос как команда «вольно», привычка осматривать любое помещение так, будто это объект, который нужно взять под контроль.
В первый вечер за ужином он был почти очарователен. Рассказывал про службу, смешно подшучивал над собой, похвалил её лазанью — «Ничего, есть можно» — что от него было высшей степенью похвалы. Алина даже немного расслабилась.
В субботу утром она проснулась от незнакомых голосов.
Спустилась в халате, сонная, с ещё не высохшими после душа волосами — и обнаружила на своей кухне двух незнакомых пожилых мужчин и женщину лет шестидесяти пяти в цветастом платке.
— А, Алина! — Виктор Андреевич взмахнул рукой с видом радушного хозяина. — Знакомься: это Николай Степанович с женой Раисой, через два дома живут, и Семён, он за забором слева. Я с утра прогулялся, познакомился с народом. Хорошие люди оказались. Позвал на кофе. Ты же не против?
Она была против.
Она была очень против.
Но Раиса уже протягивала ей руку с теплой улыбкой, Семён рассматривал её кухонный гарнитур с видом знатока, а Николай Степанович говорил что-то про то, что «Виктор Андреич рассказал — семейная резиденция, хорошо, что молодёжь в деревню тянется, а то всё город да город».
Семейная резиденция.
Алина сделала кофе на пятерых. Улыбалась. Молчала. И думала о том, что они с Егором ради этого дома три года откладывали деньги, отказывались от отпусков, она взяла два дополнительных проекта, работала до полуночи, выходила в выходные. Ради тишины. Ради собственного пространства. Ради того, чтобы хотя бы здесь не надо было никому ничего объяснять.
Когда гости ушли, она нашла Егора в саду.
— Твой отец пригласил соседей на кофе. В наш дом. Без спроса.
— Алин...
— Не «Алин». Просто скажи мне, что ты ему скажешь.
Егор помолчал, глядя на молодые яблони, которые они посадили в прошлый приезд.
— Скажу, что надо предупреждать.
— Хорошо, — сказала Алина. И пошла обратно в дом.
В воскресенье Виктор Андреевич не уехал.
В воскресенье вечером, когда Алина стала тактично напоминать про обратную дорогу — «Пап, уже темнеет, может, завтра с утра пораньше выедешь?» — он отмахнулся с лёгкостью человека, у которого нет ни планов, ни сомнений.
— Да куда спешить? Воздух вон какой. Егорка, хорошее место выбрали, молодцы. Я ещё пару дней побуду, лады?
Егор посмотрел на Алину.
Алина посмотрела на Егора.
— Конечно, пап, — сказал Егор.
Пара дней растянулась в неделю.
За эту неделю Виктор Андреевич успел: переставить мебель в гостевой комнате по своему усмотрению («Там окно на восток, надо кровать развернуть, иначе солнце в глаза»), договориться с соседом Семёном о совместной посадке живой изгороди вдоль их общего забора («Я сказал ему, что мы не против, вы же не против?»), пригласить Николая Степановича с Раисой на ужин в четверг («Раиса пирог принесёт, приличные люди»), и провести трёхчасовую инспекцию участка с последующим устным докладом о том, что «дренаж сделан неправильно, надо переделывать, я знаю человека».
По вечерам он занимал главное кресло перед телевизором и переключал каналы пультом с видом человека, у которого это кресло стоит в доме уже двадцать лет.
Алина работала из второй спальни, превращённой в её домашний офис. Закрывала дверь. Надевала наушники. Смотрела в экран и думала: это временно. Он уедет. Скоро уедет.
Но в пятницу, ровно через неделю после приезда, она случайно услышала разговор.
Виктор Андреевич говорил по телефону в саду, не подозревая, что она стоит у открытого окна.
— ...нет, я на всё лето здесь. Дети пускай в городе крутятся, а я тут за хозяйством пригляжу. Дом-то большой, один не справятся... Да нет, всё нормально, Алинка нормальная девка, привыкнет... Да и вообще, семейное имущество — всё в семье и должно оставаться...
На всё лето.
Семейное имущество.
Алина медленно отошла от окна. Села на стул. Потом встала. Потом снова села. Потом написала мужу в мессенджере одно слово:
Поговори с ним.
Егор ответил через четыре минуты:
Вечером. Я разберусь.
Вечером Егор не разобрался. Виктор Андреевич так ловко перевёл разговор на воспоминания о том, как строил объекты в Сибири в восемьдесят девятом, что к концу вечера они втроём пили чай с малиновым вареньем и смотрели старые фотографии.
Алина улыбалась. И думала о том, что завтра привезут её новый рабочий монитор — большой, профессиональный, для дизайн-проектов. Что у неё дедлайн через десять дней. Что она не может больше работать в наушниках в духоте маленькой комнаты, пока внизу её дом живёт чужой жизнью.
Сломался всё-таки не монитор.
Сломался лазерный уровень.
Егор обнаружил это в субботу, когда полез в инструментальный ящик — хотел выровнять полку в кабинете. Профессиональный лазерный уровень, Leica, подарок на день рождения, восемнадцать тысяч рублей, использовался в работе постоянно.
Он лежал в ящике с явными следами падения — треснувший корпус, не реагирующая кнопка включения.
Егор поднялся в дом.
— Пап. Ты брал мой лазерный уровень?
Виктор Андреевич оторвался от газеты.
— А, ну да. Семёну помогал забор ставить, надо было выровнять. Там что-то случилось с ним?
— Он сломан.
— Да ладно, ерунда. Упал, наверное. Купишь новый.
— Пап. Это профессиональный инструмент. Ты взял его без спроса.
— Егор, — Виктор Андреевич отложил газету с видом человека, которого отвлекают по пустякам. — Ты серьёзно? Я твой отец. Какой ещё «без спроса»?
— Да. Без спроса. Это мой рабочий инструмент.
В комнате стало тихо. Алина стояла в дверях кухни и, кажется, не дышала. За семь лет она ни разу не слышала, чтобы Егор говорил с отцом таким голосом.
Ровным. Холодным. Взрослым.
— Егор, ты что, забыл, кто тебя вырастил? — Виктор Андреевич поднялся с кресла.
— Не забыл. Спасибо тебе за это. Но инструмент ты взял без разрешения. И я прошу тебя так больше не делать.
— В семье...
— Пап, — перебил его Егор, — нам надо серьёзно поговорить.
Разговор состоялся вечером. Алина попросила участвовать в нём — Егор согласился. Они сидели за обеденным столом: Виктор Андреевич во главе, по привычке, которую уже успел выработать, и они с Егором напротив.
— Папа, — начал Егор, и Алина услышала в его голосе что-то, что появляется у людей, когда они долго готовятся к важному разговору, — мы рады, что ты приехал. Но нам нужно установить правила.
— Правила, — повторил Виктор Андреевич с интонацией, в которой читалось многое.
— Да. Правила. Это наш дом. Мы с Алиной его купили. Мы за него платим ипотеку. Здесь наши вещи, наш режим, наше пространство. Ты можешь приезжать в гости. Но это именно гости.
— Гости. — Старик посмотрел на него так, будто Егор сказал что-то на незнакомом языке.
— Нельзя приглашать соседей без нашего ведома, — продолжил Егор. — Нельзя брать мои вещи без разрешения. Нельзя принимать решения о доме и участке без обсуждения с нами.
— Виктор Андреевич, — мягко добавила Алина, — мы вас любим. И мы будем рады видеть вас здесь. Но нам важно, чтобы это был наш с Егором дом.
Тишина.
Виктор Андреевич смотрел на сына. Потом на невестку. Потом снова на сына.
— Значит, я вам мешаю.
— Нет, — сказал Егор. — Ты нарушаешь наши границы. Это разные вещи.
— Я пожилой человек. Один. Мне шестьдесят восемь лет. Мне, по-вашему, обратно в пустую квартиру?
— Пап, — и тут в голосе Егора что-то дрогнуло, по-человечески, по-сыновьи, — я тебя понимаю. Правда. И мы будем приглашать тебя сюда. Часто. На две недели летом — пожалуйста, мы рады. Но жить здесь постоянно — нет. Это не обсуждается.
— Две недели. — Виктор Андреевич встал. — Хорошо. Понял.
Он ушёл в свою комнату и закрыл дверь.
Следующие два дня были тяжёлыми.
Виктор Андреевич почти не разговаривал. Завтракал один, рано, уходил гулять, возвращался молчаливый. За ужином смотрел в тарелку. Алина чувствовала, как на неё давит его молчание — тяжёлое, обиженное, рассчитанное.
На третий день он пришёл к ней, когда Егора не было дома.
— Алина. — Он сел за кухонный стол, положил руки перед собой — большие, жилистые, старые руки. — Ты настроила его против меня.
Она могла взорваться. Она имела на это право.
Вместо этого она налила два стакана воды и поставила один перед ним.
— Виктор Андреевич. Егор сам принял решение. Он взрослый мужчина. Я его не настраивала.
— Раньше он так со мной не разговаривал.
— Раньше у него не было своего дома.
Старик посмотрел на неё. Впервые за эти дни — по-настоящему посмотрел.
— Я просто... — Он замолчал. Потом сказал тише: — Там пусто. В квартире.
И в этом «пусто» было столько всего — умершая жена, выросший сын, ушедшая служба, ставшее ненужным умение командовать людьми и управлять объектами, — что у Алины на секунду перехватило горло.
— Я понимаю, — сказала она. — Правда. Но это не значит, что решение нашей проблемой.
Он кивнул.
Очень медленно. Как будто что-то решая внутри себя.
Через два дня Алина нашла записку на кухонном столе.
Небольшой листок в клетку, вырванный из блокнота. Почерк крупный, военный, буквы стоят ровно, как солдаты на плацу.
«Егор. Алина. Уезжаю сегодня в 14:00. Поезд в 16:20. Не провожайте. За дом не переживайте — хороший получился. Отец.»
И ниже, после паузы, как будто он долго думал, добавлять или нет:
«Алина, солений ещё привезу. Если позовёте.»
Она прочитала записку дважды.
Позвала Егора. Он прочитал, помолчал. Потом поднял на неё глаза.
— Надо его отвезти на вокзал.
— Да, — согласилась Алина. — Конечно.
Они поехали втроём. Виктор Андреевич почти всю дорогу молчал, смотрел в окно. Перед входом в вокзал взял сына за плечо — крепко, по-мужски, так отцы держат сыновей, когда гордятся ими, но не умеют сказать об этом словами.
— Вырос, — сказал он. Без осуждения. Просто как факт.
— Вырос, пап, — ответил Егор.
Алина стояла чуть сзади. Виктор Андреевич повернулся к ней.
— Прости, если что не так, — произнёс он. Для него это, наверное, было целой речью.
— Всё так, — сказала она. — Ждём в гости. Через месяц позовём.
Он кивнул. Взял сумку. Пошёл к дверям — прямой, с военной выправкой, слегка замедлившийся только у ступеней.
Они вернулись домой в шесть вечера.
Алина зашла в дом, прошла через прихожую, через гостиную, встала посередине комнаты и просто постояла. Послушала тишину.
Свою тишину.
Не кашель за стеной. Не чужой телевизор. Не голоса незнакомых соседей на кухне. Просто тихий летний вечер, запах молодой травы из открытого окна и где-то далеко — поезд.
Егор обнял её сзади, положил подбородок на плечо.
— Как ты?
— Нормально, — сказала она. И это было правдой. — А ты?
— Тоже.
— Ты правильно всё сделал. С ним.
Он помолчал.
— Мне было страшно. Знаешь? Не потому что он разозлится. А потому что... он старый. И один. И я боялся, что он не поймёт.
— Он понял, — сказала Алина. — Может, не сразу. Но понял.
— Да.
Они ещё постояли так, вдвоём, в своём доме, который снова стал их домом.
Потом Алина переставила телевизор обратно.
Достала рулетку, замерила угол, вспомнила метки на полу. Поставила ровно так, как они выбирали вместе — чтобы не было бликов от панорамного окна.
Егор смотрел на неё с дивана.
— Принципиально?
— Принципиально, — ответила она, не оборачиваясь. — Это наш дом, Егор. Наш.
Он засмеялся. Тихо, тепло.
— Наш, — согласился он.
Виктор Андреевич позвонил через три недели.
— Алина. Это отец Егора. — Он всегда так представлялся, будто она могла забыть. — Ты говорила — позовёте. Так я готов. Привезу огурцы. Последний урожай, хорошие в этом году.
Алина улыбнулась.
— Приезжайте, Виктор Андреевич. На две недели. Комната готова.
— На две недели, — повторил он. — Договорились.
И в его голосе было что-то новое. Не командирское. Не хозяйское. Просто — отцовское. Благодарное. Принявшее.
Алина повесила трубку и вернулась к ноутбуку. За окном был август — тёплый, долгий, ещё не торопящийся уходить. На соседней вкладке ждал рабочий проект. На кухне закипал чайник.
Всё было на своём месте.
Как и должно быть в собственном доме.