Арсений заплакал в 4:47 утра.
Я знала это точно — успела скосить глаза на телефон, прежде чем вскочить. Семь недель. Семь недель я просыпалась по несколько раз за ночь, и каждый раз моё тело срабатывало раньше, чем мозг успевал включиться. Что-то глубинное, животное — слышу сына, встаю, иду.
Я взяла Арсения на руки. Он был тёплый, влажный от слёз, и сразу начал тыкаться носом мне в шею — искал. Я опустилась на край кровати, устроила его поудобнее, и в комнате стало тихо. Только его сопение и моё дыхание.
Именно в этот момент дверь распахнулась.
— Дай сюда. Ты неправильно держишь.
Валентина Петровна была уже одета — халат застёгнут, волосы убраны, — словно она не спала вовсе. Или ждала. Она подошла, не спрашивая, и просто взяла ребёнка у меня из рук. Арсений на секунду замер от неожиданности, потом снова захныкал.
— Вот так, — сказала она, перекладывая его на своё плечо и начиная ритмично похлопывать по спине. — Живот надо держать вниз. У него газики, я же говорила.
Я сидела на краю кровати и смотрела, как свекровь качает моего сына. Моего. А я — зритель в собственной спальне.
Игорь повернулся на другой бок и пробормотал, не открывая глаз:
— Мам права, Оль. Она всё-таки медсестра.
Была. Тридцать лет назад.
Я ничего не сказала. Легла. Уставилась в потолок. И в темноте что-то во мне очень тихо, но очень отчётливо щёлкнуло.
Мы переехали к свекрови за два месяца до родов — так решил Игорь. Логика была железная: однушка в аренду стоит дорого, у матери большая квартира, она «поможет с ребёнком». Я тогда была на восьмом месяце, отёкшая, уставшая, и просто кивнула. Сил спорить не было.
Игорь — хороший человек. Я это говорю без иронии. Он не пьёт, не гуляет, каждую копейку несёт домой. Работает на СТО с восьми до восьми, приходит усталый, ужинает и засыпает. Он искренне считает, что обеспечивает семью, и этого достаточно. Всё остальное — «женские дела», в которых его мать разбирается лучше.
Валентина Петровна — не злодей из сказки. Это важно понять. Она не желала мне плохого. Она искренне, всей душой, считала, что знает как надо. Сорок лет назад она вырастила Игоря. Двадцать лет проработала в педиатрическом отделении. В её картине мира она была экспертом, а я — неопытной девчонкой, которой повезло, что рядом есть такая свекровь.
Беда была в том, что я так не считала.
Первая неделя прошла в тумане — роды, молоко, швы, недосып. Я почти не замечала, что происходит. Замечала только: когда Арсений плакал, Валентина Петровна появлялась быстрее меня. Когда я кормила, она стояла рядом и комментировала. Когда я купала — показывала, как «правильно». Когда я выбрала погремушку — объясняла, что она «не та».
— Оля, грудь надо давать по расписанию, а не по требованию. По требованию — это избалованность.
— Оля, укропная вода — это проверено. Зачем эти дорогие капли, которые реклама придумала?
— Оля, не разговаривай с ним таким голосом, он потом нервным вырастет.
— Оля, шапочку надень, у нас сквозняки.
Поначалу я отвечала мягко. Потом — уклончиво. Потом просто замолкала и делала, как она говорила, потому что сил на сопротивление не было. Педиатр на осмотре хвалил Арсения, говорил, что всё хорошо. Но дома мои решения не значили ничего.
Однажды вечером я поймала себя на том, что спрашиваю разрешения у свекрови — можно ли переодеть сына в другой комбинезон? Спрашиваю. Разрешения. У чужой женщины. Чтобы одеть собственного ребёнка.
Я зашла в ванную, закрыла дверь и долго смотрела на себя в зеркало.
Кто это?
Я закончила университет с красным дипломом. Я три года вела бухгалтерию небольшого строительного предприятия и ни разу не провалила квартальный отчёт. Я — человек, который умеет думать, считать и принимать решения.
Что со мной случилось?
Я выбрала момент, когда Игорь был в хорошем настроении — в воскресенье, после обеда, когда Арсений спал. Села рядом, взяла его за руку.
— Игорь, мне нужно поговорить серьёзно.
— Ну говори, — он не оторвался от телефона.
— Положи телефон, пожалуйста.
Он положил. Посмотрел на меня — чуть удивлённо, чуть настороженно.
— Я чувствую себя не матерью, — сказала я. — Я чувствую себя нянькой, которая выполняет чужие инструкции. Твоя мама хорошая, я не спорю. Но Арсений — мой сын. Я хочу сама решать, как его кормить, как одевать, как с ним разговаривать. Это моё право.
Игорь молчал секунду.
— Ну Оль, она же помогает. Что плохого?
— Она не помогает. Она управляет.
— Ты преувеличиваешь.
— Я вчера спросила у неё разрешения переодеть сына.
— И что?
Я смотрела на него. Он смотрел на меня. И я поняла, что он не видит. Он правда не видит, в чём проблема. Не потому что злой или равнодушный — просто он вырос в этой системе и считает её нормой. Мама решает. Мама знает. Мама всегда права.
— Ладно, — сказал он наконец. — Я поговорю с ней. Скажу, чтобы меньше лезла.
Поговорил. Не знаю, что именно сказал — но на следующий день Валентина Петровна смотрела на меня с видом обиженного ребёнка и в разговоры не вступала. Это было почти хуже, чем её советы.
Переломный момент случился в четверг.
Арсению было беспокойно весь день — зубы, наверное, или просто один из тех дней, когда всё не так. Я носила его на руках, пела, укачивала. Он то затихал, то снова начинал. Я устала, но справлялась.
Валентина Петровна вошла в комнату с кастрюлькой.
— Я сварила укропную воду. Дай ему.
— Спасибо, — сказал я. — Мы не будем. Педиатр сказал, что при грудном вскармливании это не нужно.
— Педиатр молодой, — отрезала она. — Я сорок лет в медицине. Укропная вода — это проверено.
— Валентина Петровна, я слышу вас. Но это мой ребёнок, и я приняла решение.
Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом поставила кастрюльку на стол и вышла.
Через час я услышала, как она звонит Игорю.
Вечером он пришёл домой не один.
Они вошли вместе — Игорь и мать — и уже по тому, как они двигались, как переглядывались, я поняла: это не разговор. Это — наступление.
— Оля, нам нужно поговорить, — сказал Игорь. Голос серьёзный, заготовленный.
— Слушаю.
— Мама обижена. Она хочет нормально участвовать в жизни внука. Ты ведёшь себя... неадекватно.
— Неадекватно, — повторила я.
— Да. Ты устала, я понимаю. Но нельзя так с людьми.
Валентина Петровна молчала, но смотрела на меня с тем особым выражением — смесь жалости и превосходства, — которое я уже хорошо выучила.
— Я не веду себя неадекватно, — сказала я. — Я прошу уважать моё право принимать решения о собственном ребёнке.
— Ты не справляешься, — вдруг сказала Валентина Петровна. Тихо, почти ласково. — Я вижу. Он плачет, ты нервничаешь. Это нехорошо для ребёнка.
— Все младенцы плачут.
— Соседи тоже замечают, что у вас неспокойно.
Я почувствовала, как что-то холодное скользнуло по позвоночнику.
— Что вы имеете в виду?
Они снова переглянулись. Игорь слегка отвёл взгляд — ему было неловко, я видела. Но он промолчал. А Валентина Петровна сказала:
— Я имею в виду, что если мать не справляется, есть органы, которые этим занимаются. Опека. Мы не хотим до этого доводить, конечно. Но если ребёнку плохо...
Тишина в комнате стала абсолютной.
Я посмотрела на Игоря.
— Ты это слышишь? — спросила я. — Твоя мать только что пригрозила мне органами опеки.
— Она не угрожает, она беспокоится...
— Игорь. — Я говорила тихо и очень чётко. — Ты слышишь, что она сказала?
Он молчал.
— Ладно, — сказал он наконец и как будто решился. — Оль, я скажу прямо. Или ты принимаешь, что мама участвует в воспитании, или... я не знаю, как мы дальше живём. Может, лучше разойтись.
Развод.
Он сказал — развод.
Я помню, что в этот момент должна была почувствовать страх. Или боль. Или желание сдаться — пообещать что угодно, лишь бы всё утихло. Именно этого они, наверное, и ждали.
Но я ничего такого не почувствовала.
Я почувствовала ясность.
Удивительную, почти физическую ясность — как будто туман, в котором я жила последние семь недель, вдруг поднялся. И я увидела всё очень чётко: вот мой сын, которому восемь недель. Вот женщина, которая хочет им управлять. Вот мужчина, который выбрал её, а не меня. И вот я.
Просто я.
Ольга. 28 лет. Бухгалтер. Мать.
Я встала.
— Валентина Петровна, — сказала я, — выйдите из комнаты, пожалуйста.
Она не ожидала. Растерялась на секунду.
— Что?
— Выйдите. Это моя комната. Мой дом. Выйдите.
— Оля, ты...
— Прямо сейчас.
Она вышла. Наверное, от неожиданности.
Я повернулась к Игорю.
— Ты сказал — развод. Хорошо. Я не буду тебя удерживать. Но пока мы живём вместе — ты либо встаёшь на мою сторону, либо не встаёшь вообще. Третьего нет.
— Оля, я просто...
— Она угрожала мне опекой, Игорь. Твоя мать. Угрожала забрать моего ребёнка. Ты это видел и промолчал.
Он смотрел в пол.
— Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что в этой квартире нет места, где я в безопасности. Нет человека, которому я могу доверять. Потому что ты — на её стороне.
— Я не на чьей-то стороне...
— Молчание — это тоже выбор. — Я взяла Арсения, который начал хныкать, и прижала к себе. — Иди к матери. Поговорите. А когда будешь готов разговаривать со мной — приходи.
Он ушёл на кухню.
Я закрыла дверь. Защёлкнула замок — маленький шпингалет, который ни от чего не защищает, но всё равно. И села на кровать с сыном на руках.
Арсений смотрел на меня. Восемь недель от роду, а смотрит — внимательно, серьёзно, будто понимает.
— Всё хорошо, — сказала я ему. — Мы справимся.
За дверью было тихо. Потом я услышала голоса — Игорь и Валентина Петровна разговаривали на кухне. Тихо, не для меня. Потом хлопнула входная дверь.
Через двадцать минут Игорь постучал.
— Можно?
— Да.
Он вошёл. Сел на стул у окна. Долго молчал. Потом сказал, не поднимая глаз:
— Мама ушла домой.
— Хорошо.
— Оля... Она не права была. Про опеку — это лишнее. Я ей сказал.
— И что она ответила?
— Что беспокоится. Что не имела в виду всерьёз.
Я кивнула.
— Игорь, мне нужно, чтобы ты понял одну вещь. Я не против твоей матери. Я не прошу тебя от неё отказаться. Я прошу тебя признать, что у меня тоже есть права. Что я мать этого ребёнка. Что мои решения имеют вес.
Он помолчал.
— Я понимаю.
— Ты понимаешь сейчас? Или завтра снова забудешь?
Он поднял на меня глаза — и я увидела в них что-то, чего давно не видела. Усталость. Растерянность. Может быть, даже стыд.
— Я постараюсь. Честно.
Этого было мало. Я знала. Одного разговора, одной ночи — недостаточно, чтобы изменить тридцать два года привычек. Впереди будут ещё срывы, ещё моменты, когда он выберет привычное, а не правильное. Я это понимала.
Но сегодня — сегодня он сказал «я постараюсь».
И Валентина Петровна ушла домой.
И дверь была закрыта.
И Арсений спал у меня на руках — тёплый, спокойный, свой.
Через неделю я нашла хорошую однушку. Недалеко, в том же районе — детская поликлиника рядом, до работы добираться можно. Дороговато, но я просчитала: декретные, плюс если Игорь будет платить нормально... Выйдет.
Я показала Игорю объявление.
— Ты серьёзно? — спросил он.
— Серьёзно. Нам нужно своё жильё. Нам троим.
— Денег не хватит.
— Я посчитала. Хватит, если немного затянуть пояса.
Он смотрел на экран. Долго. Потом сказал:
— Дай подумать.
— Хорошо. У нас есть неделя — объявление горячее.
Он думал три дня. На четвёртый сказал:
— Едем смотреть.
Мы поехали. Квартира оказалась светлой — большое окно в комнате, хороший ремонт, тихий двор. Арсений лежал у меня на руках и смотрел в потолок с тем серьёзным видом, который я уже обожала.
— Ну как? — спросил Игорь.
— Мне нравится, — сказала я.
Он помолчал, оглядывая стены.
— Мне тоже.
Мы сняли её.
Валентина Петровна узнала и позвонила. Я взяла трубку.
— Оля, это глупость. Зачем деньги выбрасывать? У нас места хватает.
— Нам нужно своё пространство, Валентина Петровна.
— Игорь согласен с этой блажью?
— Это общее решение.
Пауза.
— Ты его настраиваешь против матери.
— Нет. Я забочусь о своей семье.
Ещё пауза. Потом, тихо:
— Я хочу видеть внука.
И вот тут — вот тут я почувствовала, что что-то изменилось. В её голосе не было ни командных ноток, ни уверенности в собственной правоте. Там была просто женщина, которая боится потерять связь с единственным внуком.
— Вы будете его видеть, — сказала я. — По воскресеньям, если хотите. Приходите в гости. Я буду рада.
Долгое молчание.
— Хорошо, — сказала она наконец. — В воскресенье.
— В воскресенье.
Арсений заплакал в 4:47 утра.
Я услышала — встала — взяла его на руки. Он сразу успокоился, ткнулся в меня носом. В комнате было тихо. Через окно — фонарь и кусок ночного неба, чуть розового уже у горизонта.
Никто не ворвался в дверь.
Никто не забрал его у меня.
Никто не сказал, что я держу неправильно.
Только мы двое — я и мой сын, — и тишина вокруг. Наша тишина. Наша комната. Наша жизнь.
Я прижала Арсения чуть крепче и почувствовала, как он вздыхает — глубоко, довольно, засыпая.
Я тоже выдохнула.
Наконец-то.