Я стояла посреди своей кухни и смотрела, как свекровь доедает последний йогурт — тот самый, который я купила себе на завтрак. Она даже не смотрела в мою сторону. Просто стояла у окна, смотрела во двор и методично вылизывала ложку.
В этот момент что-то во мне щёлкнуло.
Не взорвалось — именно щёлкнуло. Тихо и окончательно. Как выключатель, который переводят в другое положение раз и навсегда.
Меня зовут Марина. Мне тридцать пять лет. У меня есть профессия, которую я люблю — дизайн интерьеров. У меня есть квартира — двухкомнатная, в хорошем районе Перми, оформленная на моё имя. У меня был муж. И у меня была жизнь.
Была.
Всё началось в обычный вторник, когда Илья пришёл домой с виноватым видом. Я сразу почувствовала — что-то не так. За восемь лет брака я научилась читать его как открытую книгу: когда он врал, он смотрел чуть левее моего правого уха.
В тот вечер он смотрел именно туда.
— Марин, — начал он, садясь на диван и сцепив руки в замок. — Мама выписывается послезавтра. Ей нужно восстановиться после операции.
— Я знаю, — сказала я осторожно. — Мы же договорились, она поживёт у нас две недели. Я уже освободила кладовку под её вещи.
— Да. Только... там в её коммунальной квартире начался ремонт. Соседи затеяли. Пыль, шум — ей нельзя в таких условиях.
Я молчала, ждала продолжения.
— Может, она у нас подольше побудет? Немного. Пока ремонт не закончится.
— Илья. Что значит «подольше»?
— Ну... месяц-два. Максимум.
Я смотрела на него долго. Потом сказала:
— Хорошо. Ради твоей мамы — хорошо.
Я не должна была соглашаться. Но я согласилась. Потому что Тамара Петровна действительно только что перенесла операцию на тазобедренный сустав, потому что мне было её жалко, и потому что я тогда ещё думала, что добрые поступки возвращаются добром.
Как же я ошибалась.
В день выписки Илья уехал за матерью один. Я осталась дома — готовила лёгкий суп, перестелила постель в кладовке, которую мы накануне превратили во вполне уютную маленькую комнату. Поставила цветок на подоконник. Постаралась.
Когда я услышала, как в замке повернулся ключ, вышла в коридор с полотенцем в руках — и остолбенела.
За Тамарой Петровной — бледной, но вполне бодрой — в квартиру вошла Кристина.
Двадцать восемь лет. Фитнес-тренер. Русая коса до лопаток, спортивный костюм, два огромных чемодана и сумка через плечо. Она улыбнулась мне широко и совершенно без смущения:
— Марина, привет! Ой, как у вас тут уютно. Мам, правда же, уютно?
— Кристина, — произнесла я ровно, — а ты что здесь делаешь?
— Да у меня труба прорвала! — она всплеснула руками. — Полквартиры затопило, там вообще жить невозможно. Я думала, ненадолго, пока не высохнет. Ты же не против?
Я посмотрела на Илью.
Он смотрел левее моего правого уха.
Первые три дня были обманчиво тихими. Тамара Петровна лежала, восстанавливалась, я носила ей бульон и таблетки по расписанию. Кристина ходила на свои тренировки — она работала в фитнес-клубе через три остановки. По вечерам они смотрели сериалы, я работала за ноутбуком, и всё казалось терпимым.
На четвёртый день Тамара Петровна вышла на кухню сама.
Я как раз жарила рыбу — просто, на оливковом масле, с лимоном.
— Марина, — сказала она, останавливаясь в дверях, — ты знаешь, что на подсолнечном масле вкуснее?
— Я знаю, — ответила я. — Но у нас дома мы предпочитаем оливковое.
— «Мы» — это ты. Илья ел то, что я готовила, и всегда был доволен.
Я промолчала.
Это была ошибка. Моё молчание она восприняла как приглашение продолжать.
На следующий день она передвинула сахарницу с подоконника на стол — «так удобнее». Потом переложила мои разделочные доски в другой шкаф — «там логичнее». Потом выбросила мой любимый ватный коврик у раковины — «он уже старый, Марина, фу».
Я приходила домой с работы и каждый раз обнаруживала что-то изменившимся. Незначительное, по отдельности. Но вместе — это было как будто кто-то каждый день переставлял мебель в твоей голове.
— Илья, — сказала я однажды вечером, когда мы наконец остались одни в спальне. — Твоя мама выбросила мой коврик.
— Ну и что? — он пожал плечами, не отрываясь от телефона. — Коврик — это не повод для скандала.
— Я не скандалю. Я говорю тебе, что она выбрасывает мои вещи. Без спроса.
— Марин, она пожилая женщина после операции. Может, не надо из ерунды делать трагедию?
Я смотрела на него.
— Это моя квартира, Илья.
— Наша квартира.
— Нет. — Я произнесла это тихо и чётко. — Юридически — моя. Ты это знаешь.
Он отложил телефон. Посмотрел на меня с таким выражением, с каким смотрят на несносного ребёнка.
— Вот зачем ты так? Мама только что из больницы. Кристине вообще жить негде. Неужели трудно потерпеть немного ради семьи?
Ради семьи.
Я лежала потом в темноте и думала: чьей семьи? Той, в которой я — обслуживающий персонал?
Через две недели произошло то, что я потом называла про себя «первым захватом».
Я вернулась с работы и не узнала гостиную.
Диван был сдвинут к окну. Мой рабочий стол — я иногда работала дома, раскладывала образцы тканей и каталоги — был сложен и задвинут в угол. На его месте стояло кресло, принесённое из кладовки. В кресле сидела Кристина и смотрела телевизор.
— Что это? — спросила я.
— А, Марина, привет! — она обернулась приветливо. — Мы немного переставили, тут стало намного лучше, правда? Мамочке теперь удобнее смотреть телевизор, у неё шея не устаёт.
— Кто разрешил трогать мою мебель?
Кристина приподняла брови — искренне удивлённая, будто я сказала что-то нелепое.
— Ну мы же все здесь живём...
— Нет, — оборвала я. — Не все. Я здесь живу. Вы здесь гостите. Это разные вещи.
Из кухни вышла Тамара Петровна.
— Марина, что за тон? — сказала она строго, как будто мне было лет десять. — Мы же одна семья.
— Тамара Петровна, — я старалась говорить ровно. — Я вас очень прошу не переставлять мебель и не выбрасывать мои вещи без моего согласия.
— Господи, — она покачала головой и ушла на кухню. — Илья, иди поговори со своей женой.
Илья «поговорил» ночью. Долго объяснял мне, что я веду себя «не по-человечески», что мама «просто хотела как лучше», что я «устроила скандал на ровном месте».
Я слушала и понимала, что что-то в нашем браке треснуло. Не сейчас — раньше. Просто сейчас трещина стала видна.
На третьей неделе Кристина взяла отпуск.
— Я так устала, — объяснила она за завтраком, намазывая мой джем на мой хлеб. — Мне нужно восстановиться. Заодно помогу мамочке.
— А когда твою квартиру починят? — спросила я.
— Ну... там ещё работают. Страховая тянет, сама понимаешь.
— Не понимаю. Сколько это займёт?
— Марина, зачем ты так? — Тамара Петровна отложила газету. — Девочке негде жить. Ты хочешь, чтобы она ночевала на улице?
Вечером я попробовала найти в интернете информацию о сроках ремонта после затопления. Три-четыре недели, если поторопиться. Кристина жила у нас уже почти месяц.
Я написала ей в мессенджер — спокойно, без обвинений:
«Кристина, подскажи, каков примерный срок окончания ремонта в твоей квартире? Хочу понимать сроки.»
Она прочитала. Не ответила.
За ужином сделала вид, что всё нормально.
Перелом наступил случайно.
Я задержалась на работе — сдавала проект, большой загородный дом, три месяца работы. Приехала домой около десяти вечера, усталая до такой степени, что в глазах плавало.
Открыла холодильник.
Он был пуст.
Не просто почти пуст — именно пуст. Стояли две пустые бутылки из-под кефира, засохший кусочек сыра и горчица.
Я купила продуктов в пятницу — на неделю, потратила четыре тысячи рублей. Было воскресенье.
Я вышла в гостиную. Тамара Петровна и Кристина смотрели сериал.
— Где продукты? — спросила я.
— Мы поели, — ответила Кристина, не отрывая взгляда от экрана.
— За два дня — на четыре тысячи?
— Ну мы же не считаем, — пожала она плечами. — Мам, сделай потише, я не слышу.
Тамара Петровна потянулась к пульту.
— Марина, — сказала она мимоходом, — ты бы завтра снова закупилась. И возьми нормального мяса, не эту вашу куриную грудку. Я от неё с ума схожу.
Вот тут и щёлкнуло.
Я стояла посреди кухни и слышала, как в гостиной продолжается сериал. Слышала смех Кристины. Слышала, как свекровь что-то комментирует.
И я вдруг увидела себя со стороны.
Тридцать пять лет. Дизайнер интерьеров с собственными клиентами и репутацией. Женщина, которая своими руками сделала себе жизнь — квартиру, профессию, стабильность. Я работала без выходных, когда только начинала. Я брала кредит на ремонт и выплачивала его сама. Я придумала каждую деталь этого интерьера — каждую полку, каждый светильник.
И теперь я стояла перед пустым холодильником и выслушивала требование купить «нормального мяса».
Я вернулась в гостиную.
— Выключите телевизор, — сказала я.
Голос был незнакомый. Чужой. Твёрдый.
Кристина обернулась — впервые за вечер посмотрела на меня по-настоящему.
— Что?
— Я сказала: выключите телевизор. Нам нужно поговорить.
Тамара Петровна нажала на паузу. Посмотрела на меня с раздражением:
— Марина, мы смотрим...
— Мне всё равно. — Я сделала шаг вперёд. — Вы обе собирайте вещи. Прямо сейчас. Это моя квартира, и я больше не прошу — я требую.
Повисла тишина.
Потом Тамара Петровна тихо засмеялась:
— Ты серьёзно? После всего, что мы...
— После чего? — спросила я. — После того, как вы выбрасывали мои вещи? Переставляли мою мебель? Съели мои продукты и потребовали ещё? После этого всего — что, Тамара Петровна?
— Мы помогали тебе! По хозяйству, готовили...
— Вы ни разу не приготовили без того, чтобы не объяснить мне, как я делаю всё неправильно. — Я не повышала голоса. Мне не нужно было. — Кристина, когда у тебя закончился ремонт?
Кристина моргнула.
— В смысле?
— Я позвонила в управляющую компанию твоего дома. — Это была импровизация — я позвонила за полчаса до этого разговора, пока стояла на кухне. — Они сказали, что никакой аварии в вашем доме в этом месяце не было.
Тишина стала другой.
Кристина посмотрела на мать. Тамара Петровна посмотрела на Кристину.
— Это... они перепутали, наверное, — начала Кристина.
— Не перепутали. Они проверили по журналу. Никаких аварийных заявок от тебя нет.
Потом пришёл Илья.
Он возвращался поздно — встречался с друзьями. Открыл дверь, увидел мать и сестру с чемоданами в коридоре и остановился.
— Что происходит?
— Марина нас выгоняет, — сказала Тамара Петровна, и голос у неё был такой, каким говорят в мелодрамах — надтреснутый, обиженный.
Илья посмотрел на меня.
— Марин...
— Кристина солгала. Никакой аварии не было. — Я сказала это просто, без драмы. — Она просто решила пожить здесь бесплатно. На моём.
— Ты не знаешь...
— Я знаю. Я проверила. — Я посмотрела ему в глаза. — И ты знаешь, Илья. Ты всё это время знал.
Он не ответил.
Вот тогда я поняла окончательно. Не то, что он знал про Кристину — хотя это тоже. А то, что он сделал выбор. Месяц назад, когда в первый раз сказал мне «потерпи ради семьи» — он уже выбрал.
Не меня.
— Тогда иди с ними, — сказала я.
— Марина, не говори глупостей.
— Я не говорю глупостей. — Я взяла со столика его ключи — от моей квартиры. — Твоя мама и сестра едут к тебе. А ты — с ними. Сегодня.
Они уехали в половине двенадцатого ночи.
Я закрыла за ними дверь, повернула замок и просто постояла в коридоре. В тишине. В своей тишине.
Потом прошла на кухню, поставила чайник. Пока он закипал, достала из морозилки кусок рыбы — тот, который они почему-то не тронули. Разморозила в микроволновке. Пожарила на оливковом масле с лимоном, как делала всегда.
Съела одна, в тишине, глядя в ночное окно.
Это был лучший ужин за два месяца.
На следующий день я сменила замки.
Через неделю Илья написал, что хочет «поговорить и всё объяснить». Я ответила, что разговор у нас будет один — с участием юриста, о разделе совместно нажитого. Квартира была моей до брака и оставалась моей. Это он тоже знал.
Кристина написала примирительное сообщение — что «не хотела никого обидеть» и «просто оказалась в трудной ситуации». Я не ответила. Потом узнала от общих знакомых, что никакой трудной ситуации не было: Кристина поссорилась со своим молодым человеком, с которым жила в гражданском браке, и просто не хотела возвращаться. Моя квартира была удобным временным решением. На неопределённый срок.
Тамара Петровна не написала ничего. Это было честно с её стороны — пожалуй, единственное честное, что она сделала за всё время.
Прошло три месяца.
Сейчас я сижу за своим рабочим столом — он стоит там, где я его поставила, у окна с хорошим светом. На столе раскрыт новый проект — квартира молодой пары, они хотят скандинавский стиль с тёплыми акцентами. Мне нравится эта работа.
Холодильник полон. Мебель стоит на своих местах. По утрам я пью кофе в тишине и смотрю, как за окном просыпается Пермь.
Я думала, что буду чувствовать боль. Злость. Может быть, сожаление.
Но я чувствую только одно: пространство. Огромное, чистое пространство вокруг себя — как бывает, когда долго жил в тесноте, а потом вышел на воздух.
Доброта — это хорошо. Я не жалею, что помогла больной женщине. Я жалею только об одном: что позволяла стирать границу между добротой и бесправием так долго.
Больше я эту границу не отдам.
Ни за что.